Письма с того берега

К девятнадцати годам, когда я впервые влюбилась, несуществующее время освоило аллюр, но это было мне на руку — иначе как бы я выносила разлуку с Ним? (Почему-то в девятнадцать всё, что связано с мужчиной, принято писать с прописной буквы и произносить с придыханием). Начиная с тридцати пяти, жизнь, видимо, пересела на сверхзвуковой самолёт. Я до сих пор не могу понять, когда успели вырасти мои дети?

Сейчас мне сорок. Жизнь безжалостно демонстрирует по утрам свои дизайнерские находки. Я вооружаюсь волшебными кистями и вступаю в бесплодную битву с неизбежным.

Это помогает отвлечься от колючей мысли: кто я и чего достигла к сакраментальным сорока?

Чего стоит скорость, если нет цели?

Расстояние — иллюзия не меньшая, чем время и скорость.

Смотрю на свой лакированный красным ноготь и думаю: между атомами любого физического тела, да хотя бы этого пальца, или ногтя, или слоя лака, покрывающего ноготь, существуют огромные — в рамках микромира — расстояния, не заполненные ничем. Значит ли это, что они не являются частью целого?

Закрываю глаза.

Последняя мысль, уловленная перед приходом темноты: между людьми может быть расстояние всего в один сантиметр, но значит ли это, что между ними — близость?

Я пишу тебе отсюда

Стихи

ЗДРАВСТВУЙ

Говорят, урожаи рябины едва ль к добру:

жди холодную зиму и мор в снегирином царстве,

но для мира, в котором все твари и так умрут,

бесполезны прогнозы.

Довольно о грустном.

Здравствуй.

Я давно не пишу и забросила акварель,

руки ищут тепла, но находят синдром тоннельный.

Да и что тут писать: в заоконье ликует прель

и горбатится ворон на ветке столетней ели.

Облака, разродившись то градом,

а то водой, отступают на север —

бесчинствует дерзкий ветер.

…Домовые сошли,

но прибился один чужой

и такой неприютный,

что даже чумные черти,

повидавшие море хаоса,

пропасть стран,

поддаются ему в «девятку»

и прячут корки

бородинского хлеба

в бездонный его карман,

где теряется прошлое

в крошках сухой махорки.

Я сушу на шафранном пергаменте дробь рябин.

Письмена клинописные ёжатся и бледнеют.

Попыталась спасти их — не выдержал молескин

и досрочно рассыпался в дни затяжной метели.

Значит, тайное будет тайным — и стоит ли

открывать эту темень, что помнит о зле и страхе?

Пусть уходит она как светило — за край земли.

…Остальное как прежде — какие дела у пряхи?

Знай, сучи заскорузлыми пальцами чью-то нить

да коси на усталые ножницы длинным оком.

Обезличен мой долг.