Герои, Чудовища и другие

А принять его предложение… Что может быть там плохого? В конце концов, наша задача как раз не от него, а от его преследователей отделаться. По большому счету, если откинуть неприятности, он не такой и плохой парень… Гришу ведь он в самом деле спас. Конечно, мы не уговаривались ни о каких долгах, но такая логика слишком уж скотская. Папаша мой так всегда рассуждал…

Киваю.

― Что я должна делать?

― Встань на одну ногу, закрой глаза, прыгай и крутись.

Пытаюсь понять, смеется он надо мной или нет? Не разобрать, магия вся непонятна и странна, как знать, что в ней важно и необходимо, а что ― просто насмешка Красавчика?

Встаю на одну ногу, зажмуриваюсь, прыгаю, кручусь.

Дорога.

Дорога перед трактиром папашиным, перед “Ленивым мерином”, будь он неладен!

Я вернулась? А как же Гриша?

Теряюсь, и слышу из дома крик папаши ― “Крыса, тварь безмозглая, иди сюда!”

Иду. Боги, какое тут все грязное, мерзкое. После больницы, после дорог, после всего того мира, тут сплошная помойка.

Захожу в дом, в нос бьет вонь мочи, грязи, гнили и похоти. 

Как я здесь жила столько лет?

Еще и отдавалась всем этим скотам.

Вон они сидят ― пьянь, рвань, срань!

Мерзость.

И среди всего этого ― папаша.

Вспоминается сон, где черт прикидывался папашей, вот сейчас он стянет штаны… 

― Крыска! ― визжит он, ― Люди же ждут, скидывай свои тряпки, принимайся за работу!

И я вижу там пятерых ублюдков, грязных, пьяных, один вообще на ногах не держится, пьяный в ноль, зато уже без штанов, хрен вялый болтается.

― Ты, эта, девка… Ну… Помоги ему ротом, ну… Плачено же, давай… Ну…

И вот это “Ну” меня просто взрывает.

― Жертву тебе, Красавчик? ― спрашиваю я в голос, и пьянь замирает настороженно. Натуральные крысы, насторожились, вслушиваются в возможную опасность. Что-то изменилось, подняли мордочки, шевелят усами… 

Только пьяный парень без штанов глупо лыбится, смотрит на меня, рукой пытается поймать свой член.

― Крыска, ты это… ― начинает бубнить папаша, и я бью не глядя. Не знаю, как и чем, не думаю об этом. Само все выходит. Бью со всей силы своей семнадцатилетней тоски, с жаждой очистить всю эту мерзость, с пониманием, что эта грязь пожирала меня, чавкая и хлюпая все это время.

Бью в лицо папаше, и он падает.

И вспыхивает. Верещит в огне, корчится, машет руками.

А во мне горит гнев, ярость и мне не жалко его нисколько.