А на кладбище всё спокойненько

Вот про драку помнил, а здесь, на мирной кухне не особенно углублялся в тонкости восприятия. Вопль прозвучал приглушённо, зато от души.

– Извини, Констанс, что не предварил заранее. Вывих я вправил, так что дальше всё будет хорошо.

Бедная женщина уже не кричала только тихо охала, поглаживая бедро, так как до лодыжки дотянуться не могла.

Что делать дальше, я не знал. У людей существовали врачи и больницы, но пользоваться всем этим я не умел и вопросительно посмотрел на Констанс: вдруг она подскажет.

– Ничего, – простонала она.

– Всё нормально, спасибо, Мина, дальше я сама как-нибудь.

– Вставать тебе нельзя, сустав ещё слабый. Позвать кого-то на помощь?

– В больницу с травмами не положат. Туда увезут, повязку сделают, а обратно сам как хочешь.

Я растерялся:

– То есть, пешком? А если нога сломана?

– Тогда на оставшейся прыгать! – усмехнулась Констанс. – Ничего, буду потихоньку дома ковылять и всё наладится. Где-то у меня была палочка.

– Странно у вас, живых, всё устроено, – сказал я усаживаясь на пол.

Она притихла.

– А ты мёртвый что ли? Хотя руки у тебя ледяные, словно на морозе спал.

Мы пытливо вглядывались друг в друга. Лгать мне не хотелось, а правда прозвучала бы шокирующе, хотя люди в этом возрасте уже так близки к грани, что многие вещи готовы принимать, а не отвергать.

– Ну да, – ответил я. – Некоторым образом я уже не совсем живой.

Такая вот серединка-половинка. Кто может сказать наверняка, что это не правда? Даже я сам не в курсе.

Мягкое старческое лицо Констанс застыло, но не в гримасе ужаса, коих я навидался за долгое существование в ночи, а в тягучем раздумье.

Она прикидывала про себя что-то мне неведомое. Странно оказалось сознавать, что, вполне вероятно, она мне поверила. Молчание не затянулось, и вопрос, который задала мне эта старая женщина прозвучал спокойно и конкретно:

– Ты за мной?

Надо же! Меня приняли за вестника смерти! Признаться, я не ведал, есть ли они в природе. На кладбище об этом любили спорить, и дискуссия могла затянуться надолго в силу полной неосведомлённости в предмете обсуждения всех заинтересованных сторон.

– Нет, – сказал я. – Обладай я такой функцией, мне бы, наверное, сообщили. Я просто мёртвый, как и все другие, или немного не такой. Люди зовут нас упырями.

Вот теперь глаза раскрылись шире, почти освободившись от скорлупы морщинистых век, но опять же не страх в них был, а любопытство, враз сделавшее старую женщину заметно моложе, и ещё – постижение. Я бы не поверил, но так сложилось.