Мост

– Ещё бы каждый правитель затеявший войну, и каждый генерал, посылавший в бой солдат, задумался о том, что натворил и попытался всё исправить – вот было бы здорово, но я не стану придираться к частностям. Поехали.

– Сейчас?

– Почему нет? Я спешу, да и лихорадочные, некоторые из них, могут не дождаться избавления от хвори, если мы промедлим.

Я думал, Рада примется спорить, но она спокойна надела туфли, взяла жакет и первая спустилась вниз. Вампиру мы оставили записку, чуть более любезную чем я тогда, хотя сложно ведь было требовать соблюдения всех правил от собаки, ограниченной в возможностях карточками и собственными лапами.

Машина уверенно полетела по дороге, я рассчитывал, что приедем как раз к утру и успеем внедриться в клинику раньше, чем пожалуют вампиры. Сам я солнечного света совсем не страшился, говорю же: ламни попался калорийный. Избавил от многих трудностей, сопровождавших эгира в первые часы и дни после кормёжки.

На воротах проблем не возникло вообще, охрана узнала Раду, а я назвался новым врачом.

Тумана и то подпустил чуть-чуть. Медики приняли моё появление без восторга, впрочем, и враждебность выражали в меру. Я нацепил местный халат вместо классического заговора невидимости и в сопровождении бывшей подруги отправился осматривать хозяйство.

Ну то есть я и прежде уже это делал, но тогда мне было всё равно. В принципе, сейчас тоже. Я выполнял просьбу, по выражению Рады: платил долги, а не проникался высокими чувствами, правда, палаты с длинными рядами одинаковых коек произвели тягостное впечатление даже на старого циника вроде меня.

Я брёл по проходу, слыша стоны, тяжёлое дыхание, ловя душные запахи. Представлял теперь масштаб событий, а не только публичные бантики. Складывалось впечатление, что ситуация вышла из-под контроля, причём давно, и никто уже не знает, как её поправить. Ламни оставил в этих залах скорби явственный след. У меня зачесалось всё внутри. Не то чтобы его кровь просилась наружу, она помогала мне шкурой ощутить произведённые им в людях разрушительные изменения.

Злость внутри вспыхнула огнём, потом растеклась ледяным дыханием. Я, конечно, был не подарок, но ламни поступал ещё хуже. Я просто убивал, а он мучил, высасывая жизни капля по капле. Он и питался страданиями, я говорил. Объекты его гастрономических устремлений впоследствии дохли штабелями, хотя кого и когда это волновало.

Разумеется, меня тоже сомнения не терзали.