Ночь - король фонарей

Ах, да пропади ты пропадом! Живи, как хочешь, умри, как хочешь! Какое я имею отношение к тебе? Твои товарищи наполнили мир грязными смертями – разделывайся с этим сам, без меня! Кажется, ты сам себя предаешь? 

   Ты догнал меня через несколько шагов, схватил за локоть – твои пальцы были горячи: 

   – Послушай, не уходи! – «послушай» означало «пожалуйста». – Да что ты, в самом деле! – а это означало «я не хотел тебя обидеть». – Я просто так сказал, – «просто так» означало «не подумав».

 

   – Раздумья не были твоим сильным местом никогда, – сказал я, еще чуть-чуть раздраженно. 

   Ты вдруг улыбнулся именно той светлой улыбкой, которая была твоей настоящей: 

   – Ну да, дурак! – а я чуть не провалился в преисподнюю от стыда. 

   Я, наконец, узнал тебя окончательно. На этот раз ты вырос в больном обезумевшем мире. Ты честно пытался притерпеться к нему, как-то соответствовать. Отрастил колючки, научился огрызаться, зло щурил длинные глаза: «Оставили бы меня в покое!» Если бы это еще могло тебя спасти.

.. 

   – Вот мой дом, – сказал ты, указав рукой, самоуверенным жестом домовладельца. 

   Доходный дом на улице Марата? Ужасная квартира. Длинный грязный коридор, заваленный неописуемым барахлом, завешанный медными тазами, велосипедами, заставленный кастрюлями – в одной кастрюле я увидел дюймовые гвозди. Большая закопченная кухня, пропитанная липким запахом сгоревшего масла, опутанная бельевыми веревками, как паутиной, завешанная застиранными простынями, пеленками, каким-то нижним тряпьем.

Комнаты, комнаты, комнаты. В самом конце коридора прилепилась комнатушка, узкая, как пенал для кистей, где уместились твои отец, мать, бабушка, две крохотные сестрички – и ты сам, уж совсем непонятно, как. Тебе было тесно и душно там, ты смутно помнил, что должно быть по-другому, мучительно стеснялся и убегал на улицу. И мы с тобой бродили по снам – а ты удивлялся, но снова не замечал границ. Только спрашивал растерянно: 

   – У меня спине холодно. Ты не чувствуешь? 

   Я содрогаюсь при мысли о том, как ты прожил эти годы. Ты стал таким непосредственным. Твоя детская искренность не исчезла и не изменилась. Ты тоже вспомнил меня, тоже узнал, хотя не вполне отдавал себе в этом отчет. Только один раз упрекнул: 

   – Ты ужасно долго не приходил! 

   – Прости, – сказал я.