Ночь - король фонарей

Почему же ты крестился, язычник? Верил в Его заступничество или слишком любил Евангелие за ту же парадоксальную красоту, в упор не видя морали? 

   С такой-то любовью к жизни – что может удержать тебя вне бытия? Смерть? Кому, чему, когда мешала смерть? 

   А человеческое время шло. Мертвые истлевали в земле. Неумершие отступили за черту Инобытия – становилось слишком светло. Сумеречное, смятенное время ушло, но свет, резкий, не оставляющий теней, был лживее электрического – ты не стал бы рисовать при нем.

Это было время обманных слов и обманных рисунков. Во всех плоскостях мира возникали и исчезали миражи – и никто не верил собственным глазам. 

   Неумершие обрели слух. Вокруг звали, звали, звали... Слишком многие хотели умереть, а запах грязных смертей все никак не выветривался. Я не задумывался над этим странным фактом. Я искал и ждал. 

   Я перестал искать тебя среди художников. Ты не умел врать и не переносил фальшивый свет.

Я не мог искать тебя и среди поэтов – со словами тоже творилось что-то не то. Но где-то ведь должна была проявиться твоя солнечная натура. 

   Глуп я был, глуп. Я сам звал тебя в человеческую жизнь, будто не понимал, что это время и это место для тебя не годятся. Будто не понимал, что от того мира, в который планомерно превращалась реальность, тебе нечем защититься. Ты ведь не знал жестокости, даже в теории. И не знал борьбы, даже как проповедник.

 

   А красота, лишенная морали, людей раздражает. В ней есть некое нечеловеческое совершенство, это неприятно. Люди легче прощают изъяны и пороки, чем совершенство. Тебя не простят. 

   Я все это осознавал, но искал. Жажда оказалась сильнее здравого смысла, моя душа жаждала тебя, как солнца, которого я был лишен. И в конце концов жаром твоей души полыхнуло от мутной фотографии в газете. 

   Узнал ли тебя в юном незнакомце, иллюстрирующем собой статью «Достижения советского балета»? Да.

Нет. Почти... Скорее, по теплу, которое не могло, не могло течь из этого серого листа, холодного и пустого, заполненного дурными словесными формами, которые я едва понимал. Да и газета эта попала в мои руки случайно – или нет? Я же впервые за десятки лет взял в руки газету живых! Можно ли не поверить, что Зов, хоть в малой степени, был обоюден?  

   Театр? Крайне сомнительно.