Море Имён

На шкафу стояла свадебная фотография Ясеня и Веселы — скромная невеста с букетом лилий и красавец-жених, гордый, точно бойцовый петух. Когда пришло свидетельство о смерти, Весела убрала фотографию и поставила на её место другую. На той был просто Ясень — смеющийся, с хитринкой в раскосых глазах.

Когда появился Шишов, эту фотографию она тоже спрятала. Алей потом достал её из семейного альбома и поставил обратно. Он уважал право матери на личное счастье, но память отца была святыней.

...Ветер стих. День клонился к вечеру, солнце пригревало почти по-летнему.

Алей сбросил с плеч кожаный плащ и перекинул его через руку.

Подошёл ещё один автобус, открыл двери, закрыл и уехал. От метро досюда было три остановки, отсюда до дома — триста шагов.

Дома было пусто.

Выйдя замуж, мама переехала к Шишову и забрала с собой Инея. У Шишова была трёхкомнатная квартира — совсем рядом, в Новом Пухово. Алей не уставал дивиться, как они раньше умудрялись вчетвером жить в однокомнатной квартире бабы Зури. Сейчас она ему и одному-то казалась тесной.

Может, из-за тёмных стеллажей с тысячами книг Лазури Обережь, может, из-за объёмистых советских шкафов, в которых хранились вещи когда-то нужные, а теперь хлам. Всё не разобрать, не выбросить отжившее, уже-не-своё...

С Шишовым мама познакомилась в церкви.

После смерти отца она, до сих пор равнодушная к мистике, вдруг уверовала со всей горячностью неофитки. Ходила на службы, исповедовалась, пела на клиросе. Она крестила новорожденного Инея, а Алей, уже почти подросток, упёрся: он помнил бабушку Зурю, и бабушка Зуря нравилась ему гораздо больше, чем церковь.

Лазурь была атеисткой, да не простой, а ругливой — воинствующей. Даже попав в больницу с инфарктом, она не сдалась: всё повторяла, чтоб не вздумали ставить на могиле креста, не позорили её. О близкой смерти она говорила бодро, точно как Ясень о новом восхождении. Сын и невестка пытались её переубедить, но она знала лучше — она всегда знала лучше.

Выслушав запальчивую отповедь Алея, Весела не стала настаивать.

Она никогда этого не умела.

Шишов, Лев Ночин, был человек солидный, надёжный и положительный до оскомины. Алею он не нравился. Алей честно пытался задавить свою неприязнь. Он считал, что ревнует мать ради памяти покойного отца, и просто старался поменьше общаться с отчимом. Лев Ночин любил пускаться в рассуждения о житейской мудрости и мнил себя царём Соломоном, а Алей видел школьника-отличника, который до седин остался послушным примерным ребёнком.