Обманная весна

Мертвая девка лежала спиной на гриновой подушке и истерически хохотала, вытирая слезы. Грин в два шага оказался рядом с кроватью, коротко и сильно врезав ей под ребра. Смех оборвался.

– С тобой, Тонька, я потом поговорю, – сказал Грин вампирше, судорожно глотавшей воздух, и рявкнул на Ивана, – Ты что, еще здесь?!

Иван не выдержал. Он выбежал из комнаты, потом из квартиры, хлопнув дверью, потом, хлопнув дверью – из подъезда. Ветер швырнул ему в горячее лицо горсть снежных колючек, но это уже не имело значения.

Ивану казалось, что у него разрывается сердце.

***

День наступил серый, как шаровая краска.

Серые низкие тучи бродили в белесых небесах. Грязный снег примерз к серому асфальту. Серенький полусвет между серыми домами поднял Ивана с постели, тоскливый свет холодной весны, выродившейся в зиму.

Иван постоял в ванной, переглядываясь со страшным отражением в зеркале – «Слушай, рожа, ты моя? Ну, свинья!» Почистил зубы – не следовало вчера жрать из горлышка водку из непроясненной дряни, купленную в случайном ларьке: во рту кошкин дом. Плеснул в лицо водой – но на черные полосы под глазами это особенно не повлияло.

– Ванюша, кушать будешь? – спросила мама, и надо было что-то ответить.

– Мне не хочется, – сказал Иван.

– Лидочка звонила, – сказала мама, выходя из кухни в коридор.

– Я позвоню потом, – сказал Иван.

– Ты бы не обижал ее, – сказала мама, вытирая руки кухонным полотенцем. – Хорошая девочка… Что у тебя с лицом? Ужас же…

– Голова болит, – сказал Иван вяло.

Мама еще что-то лепетала о «таблеточке», о «кефирчике», еще о чем-то, но Иван не слышал, во всяком случае, в сознание ее слова не проникали. Он заставил себя одеться и выйти из дома.

На улице было очень холодно. Какая-то мелкая сухая крупа скупо сыпалась с неба на вымерзшую землю. Прохожие бежали мимо черные, нахохленные, спрятав обветренные лица в воротники – и прохожие были февральские, и ветер был февральский, и пахло злым февралем, и март был только на календаре с глянцевой картинкой, изображающей желтые вербовые шарики.

Трамвай трясся, ныл, визжал, свистел – и в конце концов остановился.