Однажды в Москве

Кто без рук, кто со сросшимися на манер рыбьего хвоста ногами, у кого из шеи росла вторая недоразвитая голова.

В воздухе витал резкий медицинский запах, вперемешку со сладковатым душком тления.

Алёна побледнела, а Анну Сергеевну затошнило. Женщине хотелось убежать куда угодно, лишь бы не видеть этих жутких банок. Она вдруг почувствовала себя полной дурой: пробраться ночью, тайно, в медицинский институт?..

Виленская мысленно обругала себя за трусость и снова попыталась представить себя помолодевшей. Ведь ради этого всё и затевалось!

Тут Генрих посмотрел на испуганных дам и заругался на помощника:

— Перов! Ты почему не набросил покрывало на стеллажи? Ведь нашим гостьям неприятно смотреть на это всё!

— Простите, не подумал.

Нам-то уже примелькалось.

— Не подумал он… А надо было! Думать, это штука полезная.

— Генрих, дорогой, нельзя ли поскорее начать? - дрожащим голосом сказала Виленская. - Я готова.

— Да, начнём! Дамы, ложитесь на кушетки, и мы вас пристегнём ремнями. Не бойтесь, это страховка на случай, если вы вдруг дёрнетесь, чтобы игла не вылетела из вены.

А дальше просто — кровь у одной забирается и сразу вливается столько же крови от другой.

— Ну, с богом!

И, размашисто перекрестившись, Анна Сергеевна сама легла на кушетку.

На её запястьях и лодыжках затянулись ремни. Виленская почувствовала себя маленькой и очень уязвимой, и это чувство было весьма неприятным.

Перов стоял у кушетки Алёны и протирал руки полотенцем, а Генрих стал рыться в шкафу. Анна Сергеевна видела его согнутую спину.

Вдруг Виленская поняла: что-то изменилось.

В комнате будто стало холоднее, и воздух сгустился, как перед грозой. Предчувствие чего-то недоброго закололо в висках.

Стало очень тихо, и Анна Сергеевна отчётливо услышала своё прерывистое, частое дыхание и биение сердца.

А потом в тишине раздался треск разрываемой ткани.

Генрих Белозёрский повернулся к Анне лицом. Его глаза налились кровью и испускали яркое алое свечение. Кожа стала мертвенно-серой, черты лица исказились, и оно стало похоже на картонную маску.

Тело трансформировалось, и одежда трещала, не в силах вместить новые пропорции: по-обезьяньи длинные руки с когтями, мощное тело и полусогнутые, как у зверя, ноги.

Чудовище оскалилось, и в его пасти блестнули четыре длинных клыка.

С Перовым происходило то же самое.

— ААААААА!

От ужаса женщины завизжали так, что задрожали стёкла.

— Аааааа, упыри! Вампиры! Помогиииите!

— Они всегда так противно вопят.