Голубое стеклышко

Шшшр-р-шш… мое, мое, заберу, не отдам… шшшр-р-шш… на, возьми, поиграй, разрешаю… шшшр-р-шш… поверил? а вот и не твое, не твое… шшшр-р-шш…

И опять.

И показывает мне язык.

А я приседаю. Жду. Играю вместе с ним. По его правилам. На руке оседает белая соль. Потом я сжимаю кулак, загребая горстью ракушечную крошку, песок и стекло. Маленькое голубое стекло. И оно становится мое.

Теперь я слышу четче и лучше.

«Знаешь, Маргоша, ты бы на меня обиделась, я снова начал курить… Куда девался Андрюха, мать его за ногу?.. Котлетами пахнет, пригорели… Какая шикарная грудь… слава Богу за телевизор… Маргоша, где же ты…»

Обнаружив второе стекло, я рассказал о нем дяде.

Третье мы уже искали вместе. А когда нашли, случился пожар. Собственно, подобные происшествия у нас в городе случались регулярно. И мы так же регулярно на них присутствовали. Мы ведь пожарные: я и дядя.

И тот пожар был совершенно рядовым, ничем не отличавшимся от десятков других. Ночь. Дежурка. Вызов. Машина. Сирена. Одноэтажный деревянный домик на окраине, чем-то похожий на дядин.

Но… лопается от нестерпимого жара оконное стекло (стекло?) и ворвавшийся ветер с безумным и безудержным весельем расшвыривает языки пламени во все стороны. Мгновенно занимается крыша, потолок. А дядя внутри, ищет жильцов, семью запойных алкоголиков, любящих покурить в постели. Выносит женщину, та брыкается, вырывается и кашляет так, будто ее сейчас разорвет. Дядя бросается за мужчиной.

И тогда падает балка.

Она падает, преграждая путь.

К дому бегу я.

Мне кажется, тот пожар был потому, что мы узнали.

Понимаете, узнали одну из тайн моря.

Я вытащил дядю. А хозяина дома вытащил кто-то из нашего расчета. Мужик остался жив, дядя так и не открыл глаза. А я в том пожаре потерял ноги. Они просто отнялись. Не было ни травмы, ни удара, ничего. Врачи сказали, это психологическое, должно пройти само. Или неврологическое. Или еще какое-то «ическое». Должно пройти само.

Проходило уже полгода.

Четвертое стекло я не искал. Даже не собирался.

Я сидел в своей прекрасной новенькой коляске с электрическим приводом (ее подарила мне моя команда, бывшая) и, кажется, встречал морозный февральский рассвет.

«Кажется» — потому что я был смертельно пьян и плохо помню, вставало солнце или садилось.

Шршахш… шршахш… море смеялось надо мной. Долго и занудно. А затем выкинуло стекло. Прямо к моим ногам.

— Издеваешься, — сказал я морю. — Ты издеваешься.

— Шршахш, — ответило оно и уползло.

Я долго глядел на осколок у себя под ногами.