Бессердечный

Надеюсь, хоть это научит тебя являться домой вовремя!Выяснять отношения я не стал; просто был не в состоянии. Молча убрал на вешалку пыльную куртку, поставил трость в тубу для зонтов, затем избавился от заляпанных грязью сапог и прошел на кухню.Уселся у окна, отпил горячего сладкого чаю и бездумно уставился на сад с черными, мокрыми от дождя деревьями.– Вижу, возвращаться под утро входит у тебя в привычку! – многозначительно заметила суккуб, разжигая плиту.

Я промолчал. Не хотелось ни разговаривать, ни шевелиться, и даже постель больше не манила обещанием забытья, представляясь теперь чем-то нереально далеким.Я сидел у окна и пил чай.Елизавета-Мария оставила попытки разговорить меня и поставила на огонь толстую чугунную сковороду. Налила масла, посыпала специй, и по кухне немедленно разлился аромат экзотических приправ. Пару минут спустя на раскаленный металл шлепнулся шмат мяса, но я не обратил на шипение и шкварчание ни малейшего внимания, и лишь когда девушка выставила передо мной тарелку с едва прожаренным бифштексом, выразил свое недоумение:– Не слишком плотно для завтрака, как ты считаешь?– Посмотри на себя, кожа да кости! – возразила девушка.  – К тому же подозреваю, для тебя это не завтрак, а поздний ужин.– С чего ты вообще решила, что я хочу есть?– От тебя пахнет смертью, – спокойно ответила Елизавета-Мария, – а всякое убийство для человека – лишь прелюдия к сытной трапезе. Даже если это убийство себе подобного, так уж издревле повелось.– Себе подобного? – скривился я. – Сегодня мы прикончили оборотня. Жуткая была тварь.– Полагаешь, будто так сильно отличаешься от него? – не удержалась девушка от шпильки. Меня передернуло.– Отличаюсь! – резко бросил я. – Весьма и весьма. Все ясно?– Как скажешь, дорогой, – пожала плечами Елизавета-Мария и достала из ящика бутылку хереса. – Да, кстати! Красное вино продолжает пропадать. Урезонь свою белобрысую мартышку, пока я не оторвала ей руки.– В последнее время мы с лепреконом не находим общего языка, – покачал я головой.