Время Крысолова

Сколько она помнила, раньше здесь помещалась окружная Прецептория, с десяток газетенок и типография. Теперь же над чугунными вратами сияли аршиные, литые из бронзы буквы: «Округ Эрлирангорд. Медицинская академия». В глубине двора, за оными вратами, пряталась кирпичная, крашенная непременной охрой, бывшая типография. Теперь, как сообщила Муся, там был анатомический театр. Пристроечку рядом занимал виварий. Именно оттуда, голося и размахивая акушерским, одним на двоих саквояжем, бежали два студента. Они вскочили в вагон почти что на ходу и зависли над Лизой, смеясь и с трудом переводя дыхание.

Саквояж качался у поручня, над самой головой. Лиза опасливо поправила шляпку. А студенты, отдышавшись, завели грустную беседу о тяжкостях учебного процесса. Муся, снисходительно улыбаясь, слушала душераздирающую историю о загубленной партии лабораторных крыс. Крыс было ровно пятьдесят, все как одна беременные, а безмозглый смотритель вивария нюхал эфир, заснул, разбил склянку...

— И что?

— И нету крыс, — ответствовал мрачно владелец саквояжа.

— Скинулись вот, куплю новых на Блошке.

— Беременных?

— Как повезет.

— Так опыт же к чертям! А зачет? А сессия?! А стипендия?!! И... где они теперь?

— Кто?

— Ну... крысы. Дохлые. Если в виварии найдут, Томаша выпрут.

Владелец саквояжа задумался и выдал свой вариант участи этого Томаша. Увольнение рядом с ней выглядело верхом гуманизма.

— Не выпрут, — сжалившись над густо закрасневшейся моной, что сидела у окна под саквояжем, сказал студент. — Я их украл. И вынес.

— В чем?!!

— В саквояже.

Лиза представила себе полный саквояж дохлых крыс. Осторожно подняла голову. Лицо ее побелело.

— Му-ся... — выдавила она с трудом. — Мы выходим.

Набережная была широкая и прямая, как проспект. За гранитными плитами ворчало серое-зеленое, в мутных предштормовых разводах, море. Ветер ерошил верхушки можжевеловых кустов, осыпал с акаций в приморском скверике коричневые сухие стручки. Они лопались под каблуками с сухим треском, высыпая на булыжник мелкие зернышки семян.

— Это называется — нежная супружеская забота, — сказала Лиза и сморщилась. Хотелось плакать, но привычка сдерживать в присутствии Марфы какие бы то ни было эмоции оказалась сильнее времени.

— Это называется сволочизм. А правда, что он...

— Правда. Все правда.

Ветер выбивал из глаз соленые злые слезы. Как будто сыпанули песком.

— Ну вот. Я же говорила.

Они пошли по набережной, вдоль парапета, почти одинаковыми жестами придерживая от ветра шляпки.