Время Крысолова

Синим огнем сверкнул исподлобья взгляд.

— За шкафом, — сказал Хальк. — Не на улице же о судьбах мира трепаться. Я отпросил тебя из лицейского интерната на неделю. Поживешь у меня. Может, поумнеешь...

— За неделю-то?! — изумился Кирилл простодушно. — Спасибо, конечно, но... Так не бывает!

— Того, что ты написал, — с видимым безразличием в голосе возразил Хальк, — тоже не бывает. Откуда в пустыне иней на камнях? Там же воды нету.

Кирилл помолчал. Разбил носком ботинка затянутую льдом лужу.

— Уже есть, — сообщил он беззаботно и предложил: — Не верите — поезжайте и поглядите.

...Оказывается, главное условие — крепко верить в то, что ты пишешь. Малейшее сомнение — и слова оборачиваются пеплом, утрачивают звучание и смысл. Рассыпаются, как карточные домики, старательно выстроенные фразы, и вместе с ними, одновременно, рушатся пересохшей глиной реалии чужого мира. Мира, который становится живым только благодаря тому, что ты дал ему свободу, добровольно отказался от роли Господа Бога... «И покуда не вложу персты мои в раны его — не уверую».

.. Когда-то это называли мифотворчеством.

— Как ты пишешь?

— Я вру, Лаки...

Вру, ибо ничего иного мне не оставлено. Какое счастье, что Кирилл не может этого знать. Будь они прокляты все со своей великодержавной истиной. Которая оправдывает любую низость, для которой нет понятия меры допустимого зла, — ибо во имя блага государства любое зло допустимо,— которая способна подменить возмездие как высшую справедливость мелочной женской подлостью.

Она что, думала, он будет мучиться один?! Или плевать на прочих?! Оскорбленное женское самолюбие – страшная штука.

Хотя, даже теперь, спустя полгода, он так и не понял, что могло случиться там, в Генуэзе, когда она посчитала, что он ее обманул.

— Дядь Саша, что с вами? Вам плохо?!.

Он горстью сгреб со штакетника слежавшийся снег. С силой провел по лицу.

— Уже нет... Кирилл, а как ты пишешь?

— Ненавидя, — сказал он, отводя глаза.

Женщина сидела на лавочке возле ворот, подложив на сырое дерево плоскую кожаную сумочку, чтобы не испортить пальто.

С веток нависшей над забором сирени, оставляя на болотно-зеленом драпе темные пятна, срывалась тяжкая почти по-весенему капель. Женщина ковыряла узким носком ботинка смерзшийся песок, ветер трепал выбившиеся из-под маленькой шляпки белые локоны.

— Вы меня ждете? — ощущая в груди легкий холодок, полюбопытствовал Хальк вежливо. Женщина показалась ему смутно знакомой, и это беспокоило.