Время Крысолова

Кругом было полно цветов – белые лилии и хризатнемы, и подножие постамента, на котором был установлен саркофаг, утопало в них. Запах стоял одуряющий – так что зубы сводило, и холодом тянуло от мрамора пола и ступеней постамента.

— Посвети, Марьян, — сказал Феличе. Он поднялся по ступеням, подошел к саркофагу вплотную, не замечая ни напольных ваз с цветами, ни свечей и прочей траурной мишуры. Медикус поднес фонарь, и Сорэн наклонился над саркофагом. Лаки, про которого все позабыли, зачем-то встал. Он понятия не имел, так ли уж приятно будет созерцать ему мертвую Алису, но чувствовал, что – обязан.

Странное чувство – знать, что вот сейчас, при тебе, вершится история. Что если ты, лично ты, не увидишь, не запомнишь, не осознаешь так, как должно, все будет потеряно и забыто, и никто и никогда не узнает правды.

Она была — живая. Парадное платье, драгоценности, венец, — те, кто ее хоронил, не поскупились. Сквозняк шевельнул кружево.

— Пульса нет, — сказал Марьян глухо.

— Забираем и уходим.

Феличе как-то странно замер, шагнул еще ближе, отчего ведерная ваза с лилиями опрокинулась, потекла по ступеням вода, заставляя потемнеть багряный ворс ковровой дорожки.

Лаки отвернулся: на секунду ему почудилось, будто это кровь, и мгновенной судорогой сдавило горло. Но Феличе не обратил на все это никакого внимания. Быстрыми движениями он стал расстегивать платье у государыни на груди. Белье... он просунул руку ей под спину.

— Миксот, помоги.

Она была теплая и податливая. И, кажется, даже вздохнула во сне.

Лаки подсунул ладонь государыне под затылок, помогая Марьяну и Феличе перевернуть ее на бок, пряди прически распались, и в основании шеи, в ямке, Миксот увидел празднично блеснувший в свете фонаря зеленый хризопразовый камешек, навершие длинной женской шпильки...

— Стоять!!

— Ты не рад, кузен? — голос Гая странно сломался, искаженный эхом. В нем послышалась какая-то детская бравада, истончилась, увяла в затянутых паутиной углах.

Неяркий утренний свет падал через витраж, через фигурную решетку, слегка изгрызенный тенью, ложился на гроб государыни, касался мозаичных плит пола, точно лаская вкрапления смальты и фигуры тех, что сошлись сейчас непримиримо: белое и черное — два луча.

Яхонты в рукояти шпаги младшего Сорэна отразили свет, отбросили зеленым и красным, серебристо вкрадчиво воссиял клинок. Тени скрестились, метнулись, в настенных лампадах испуганно присели сине-оранжевые огни.

— Я знал, что ты не склонен слушать чужие советы.