"Патрик Леруа"

Желтая лихорадка не проявилась – все единодушно решили, что болезнь взяла единственную жертву и сгинула. Предстояло напрасное сиденье в четырех стенах, но обитатели карантина более-менее  смирились с заключением. Устоялся определенный ритм жизни, появились обязанности и маленькие привычки. Леруа исправно делал свою долю общей работы, а затем возвращался в барак и  писал, правил, вычеркивал и возвращался к уже написанному, понимая, что у него получается нечто большее, чем разрозненный ряд заметок. Может ли написать достоверные мемуарычеловека с его даром? Или проклятьем? Пока он перебирал все свои прошлые дела и думал, как в них проявила себя Справедливость.

Где кончается его логика, вооруженная знанием бухгалтерских тонкостей, и начинаются указания высших сил?

Леруа уже не волновало, что он попал на остров – теперь он снова был сам себе остров, как в Париже, Нанте, Гавре и где-либо ещё.

Временами в его спокойствии появлялась брешь, и ему на один-два вдоха становилось тяжело дышать  воздухом, насыщенным  ссорами, сплетнями и зряшной болтовней.

Спасал сон – дверь из тесной клетки карантина. Леруа и забыл, когда в последнее время спал больше пяти часов подряд, а теперь сон потихоньку вытягивал из костей накопленную за годы усталость…

И рано утром, ещё до рассвета, можно было выйти двор, надышаться прохладным воздухом и ощутить себя в своей тарелке. Раскрыться. Привычка к одиночеству въелась в натуру инспектора и требовала хотя бы ритуальной тишины и уединения. Поэтому Леруа нужно было встретить очередной рассвет, и только  потом пойти досыпать.

Можно было даже пропустить завтрак.

Вот и в то утро Леруа осторожно, стараясь не скрипеть половицами, вышел за дверь, присел на доску, которая изображала скамейку.

Карантин – не тюрьма. Но ощущения  были сходными. 

Предметы вокруг медленно обретали четкость. Ночью они были скрыты чернотой, будто невидимый живописец выплеснул тьму на хост, как чернила. А теперь полотнище омывалось неспешными движениями, мрак уходил, раскрывая детали.

Вон крыша часовни перестала быть невнятным конусом, а показались доски и черепичная чешуя. Вон забор стал понемногу распадаться на кирпичи. Бараки из пародии на скирды становились пародиями на дома. Тьма уходила, превращаясь в тени, которые дают объем и выпуклость всему материальному. Город за стенами карантина еще не разогнался, не запустил свою ежедневную паровую машину. И могло почудиться, что вокруг настоящая тишина.