Молчание Сабрины 2

Моя пьеса… она невероятно важна. Важнее, чем балаган, чем куклы и шуты. Важнее, чем я сам. Я не могу все отменить. Не теперь, когда маятник запущен.

– Маятник?

– Это такая штуковина в часах. Качается все время. Так вот маятник запущен. И пьеса должна состояться, иначе… – Брекенбок замолчал, поняв, что едва не сказал лишнее.

– Вы знаете, что он затевает что-то ужасное, – сказала Сабрина. – Знаете ведь…

– Ужасное? – презрительно бросил Брекенбок. – Самое ужасное, что он мог бы вытворить, это споткнуться на лесенке у своего фургона и сломать себе шею.

И из-за этого опоздать с выходом на сцену. Так я думал раньше… Но сейчас… «Ужасным» может быть что угодно, и это самое ужасное. И несмотря ни на что… Нет, я ничего не могу предпринять.

– Неужели вы просто сделаете вид, что ничего не происходит?

Кукла вспомнила полицейского констебля, который никак не отреагировал на крики из мешка. Вспомнила мистера Баллуни, который никак не отреагировал на убийство Джейкоба, произошедшее у него на глазах. И вот это повторялось… как же так вышло, что Гуффин окружил себя сплошь безвольными и безразличными личностями? Он сделал это специально? Чтобы вытворять все, что вздумается, и никто не мог ему помешать?

– Ты все правильно поняла, дорогуша, – ответил Брекенбок.

– Именно это я и сделаю. Сделаю вид, что ничего не происходит. И понаблюдаю – за тем, что происходит.

– Но вы можете помешать ему в любой момент!

– Могу, но тогда не состоится моя славная пьеса и…

– Это же просто пьеса!

Хозяин балагана оскалил зубы.

– Просто пьеса? Ты меня не слушала? Маятник, помнишь?

– Я не понимаю…

– И знаешь, что, дорогуша? – прорычал Брекенбок.

– Что бы ты себе ни удумала, моя замечательная пьеса из рода таких замечательных пьес, каких больше не делают, состоится! Даже если небо вывернется наизнанку, чердаки и подвалы вдруг поменяются местами, а соль неожиданно станет сладкой, она будет поставлена.

– Но вы ведь сами говорили, когда Гуффин только принес меня сюда, что вы во всем разочаровались, что невзгоды победили вас и вы больше не хотите делать никакую пьесу, – напомнила Сабрина, и Брекенбок обжег ее испепеляющим взглядом:

– Сразу видно, что ты не знакома с настоящими творческими личностями, – проворчал он.

– И ничего не смыслишь в метаниях безысходности подлинного творца. Если писатель говорит, что скорее отрежет себе пальцы, чем напишет еще хоть слово, или художник грозится вонзить себе кисточку в глаз и никогда больше не подходить к холсту, это все не взаправду, понарошку.