От стены к стене

Котик взвизгнул, забился под стол, прячась от безумца.

Язычки пламени, сначала застенчивые, набрались сил и пустились в пляс, добавляя веселья. Оранжевые фигуры, наполовину люди, наполовину ящерицы, неистовствовали в пещере тролля: сняли хохочущие и клацающие зубами маски лоа, громоздя пирамиду живых голов, подхватили и закружили в хороводе девушку-статую, расплавляя вековые кандалы на изуродованных руках.

- Эй! – Саня запаниковал.

Он мало понимал, ещё меньше помнил, но пламя дышало в глаза, почти не оставляя времени.

Ещё бы чуть-чуть и Пугача затянул водоворот. Он бы продолжал глумиться над телом поверженного врага, а вокруг бесились саламандры. Спас его голос собственного ребёнка. Санин крик подействовал, как ледяная вода.

- Валим! – он схватил рукав куртки и потащил к разбитому окну. На удивление, огонь послушно отступил, освобождая путь.

Улица встретила их прохладой и дождём.

- Позвонить надо, - прохрипел Саня, кивая на клубы дыма за спиной.

- Не надо, - Пугач махнул рукой. – Сами разберутся.

Они шли и молчали. Ночь шагала рядом, обнимая отца и сына за плечи: «Хорошо. Теперь всё будет хорошо».

Набережная серой кошкой нырнула под ноги.

Тьму сменил предутренний жемчужный свет. Умытое небо, нежно-голубое, прозрачное, невероятно высокое, дышало свободой и радостью.

- Ты маленький любил тут гулять, - Пугач кивнул на гранитный парапет.

- Я помню, - Саня улыбнулся. – По китайской стене. А мать всё время ругалась, что уронишь.

- Как она? – что-то на месте сердца сжалось и ухнуло вниз.

- Да как всегда. Работает.

- А бабка? Жива?

- Жива. Весной в больнице лежала, давление.

- Да у неё всегда давление, сколько помню! – тёща обожала охать и жаловаться на здоровье.

- Она сильно сдала, как дед умер, - Сане захотелось оправдать бабушку.

- Да это понятно.

Оба снова замолчали. Слишком много кружило в воздухе, не хватало ни сил, ни слов.

- Сядем? – лавочка подвернулась вовремя.

- А ты как?

Глупый вопрос повис в воздухе, но ничего лучше выдавить Саня не смог.

- Я вас проиграл.

Саня сморщился, ожидая исповедь раскаявшегося грешника. Он был маленьким, но скандалы помнил отчётливо. Отец толком не работал, выносил из дома последнее, на пятилетие один съел целиком его именинный торт. Они пришли из садика, а на столе стояла только грязная тарелка, крошки медовых коржей и записка: «Вернусь утром».