От стены к стене

-Я конец, и я же начало, от меня уйдёшь и ко мне же вернёшься, я мягче пуха и твёрже камня, я основа всего.

Голос снова мучил Саню, иголками жаля мозг.

- Мамочка, Земля, - проблеял он, тыча пальцем в проплывающую мимо сине-зелёную планету. – А я где?

- Ответ получен, путник. Слушай вторую загадку: они идут, даже когда стоят, не ждут, если спешат, не торопятся, если отстают.

- Часы, - Саня схватился за запястье. – Потерял, по ходу.

Браслета на запястье не было.

- Третий вопрос, он же совет. Кого потерял – найди, вместе с потерянным обретёшь желаемое.

- А кто мне их дарил? – слишком расстроенный, чтобы слушать голос сверху, Саня шарил по карманам: мать или отец? Точно, отец! Ё-моё!

Он зажмурился и потряс головой.

Жемчужное утро на цыпочках кралось по заспанным улицам. Солнце только готовилось светить, атласное небо скромно румянилось.

Правую ногу кололо – затекла от неудобной лавочки. Саня встал, что-то скрипнуло: часы! Чмошник, раздавил стекло! Он досадливо сморщился, отряхнул подарок и спрятал бережно в карман – надо починить.

- Что за хрень мне снится! – Саня поморщился, вспоминая танькино предательство. В кармане звякнула мелочь: сначала домой спать, потом разберётся.

Улыбка не давала Пугачу покоя ни днём, ни ночью, возилась за пазухой и жгла карман. Он почти уже выпустил её, но в последний момент пожалел. Она устроилась на тощей лапе, как канарейка на жёрдочке, и довольно замерцала.

- Ты чего? – Пугач непроизвольно дотронулся и отдёрнул руку.

Воспоминание, яркое, живое, сверкнуло молнией: женщина и мальчик смеются за столом, кухню заливает солнце – воскресный семейный завтрак.

Он крепко-накрепко сжал кулак и спрятал добычу, но беспокойство разрасталось, ядовитыми усиками жаля кожу. Скалясь и гримасничая, Пугач скользил по стенам, выискивая добычу.

Этой ночью ему несказанно повезло: попался последний вздох.

У Пугача в городе были свои любимчики, к которым он наведывался ежедневно и никогда не уходил пустым.

Например, район трёхэтажек, построенный пленными немцами сразу после войны, щедро одаривал хтонь.

На первом этаже барака пахло грибной гнилью и котами, а в квартире стоял густой, как лондонский смог, запах мочи и ладана. Лампада у тёмных досок не гасла ни днём, ни ночью, как и старушечье бормотание.

В этот раз женщина заснула прямо на стуле у кровати. Чёрный платок съехал в сторону, седые волосы задорно торчали, из полуоткрытого рта тянулась ниточка слюны.