Сильнейший из магов

Не есть, а именно жрать. И Каин принимается за картошку, заедая салатом. Прожаренную на открытом огне курочку он оставит на потом.

Гадрел ждет и не торопит.

Все-таки оторвавшись от еды на целых десять секунд, Каин задает сразу несколько вопросов, чтобы не отвлекаться потом.

— Итак, расскажи мне про этого Мартина. И про того старого епископа, который был со стражниками. Почему он так странно говорил? Почему вы с ним не в ладах? И что за постулаты такие?

Гадрел слушает вопросы, запоминает, даже пальцы загибает, считая.

Дожидается, когда Каин закончит и снова примется за еду, и только потом начинает отвечать.

— Проповедник Мартин заведует церковью в портовом городе Лаур, к северо-западу от Антара. Мы с ним равны в положении, но… — Гадрел затихает, опускает плечи, а потом тяжело выдыхает. Он смотрит себе под ноги и тихим голосом продолжает. — В отличие от меня, он не утратил почитание горожан. Его уважают и в Лауре, и здесь, в Антаре.

Он будто признается в собственной слабости.

Без стыда, но с болью и обидой на самого себя. И Каин отлично понимает, как это на самом деле тяжело, — признаться, в первую очередь самому себе, что ты так и не достиг того, чего от себя ожидал. Он знает, каково это — разочаровываться в себе. Но Гадрел проговаривает это вслух, что еще сложнее. Проговаривает и признается личному божеству, которому посвятил всю жизнь. Это чем-то напоминает исповедь. И продолжать набивать брюхо в такой обстановке становится до безобразия неловко. Каин откладывает тарелку с ложкой на столик, старается делать вид, что наелся, чтобы не мешать Гадрелу, не сбивать его.

А тот усмехается с натяжкой и продолжает.

— Мы с ним росли вместе, но друзьями нас не назвать. Всегда соперничали.

Лицо Гадрела на долю секунды светлеет ностальгией, и ломающая губы усмешка смягчается почти до улыбки. Но в следующий миг он весь сложно потухает. И произносит с болезненной обреченностью.

— И он выиграл... Из него получился лучший проповедник, чем я.

При нем церковь в Лауре похорошела, а я… Я стал посмешищем для горожан. И почти привел эту церковь к краху.

Он неопределенно обводит рукой комнату, показывая, какую именно церковь имеет в виду. С каждым словом его голова опускается все ниже, во всей красе показывая залысину, а голос становится все несчастнее и надломленнее. Он открывает свое нутро нараспашку, являет раны и вываливает это на Каина.

Так тяжело. И слушать, и видеть.