Тяжёлая ночь отца Элии

— И ты продолжаешь желать спасения миру?

Жрец залпом осушил вторую кружку.

— Продолжаю. В нем все же много хорошего и доброго.

— Я этого не заметил.

— Ты не там искал.

— А где мне нужно было поискать справедливости? При дворе императора Роша или збедошского султана? Или в храмах-крепостях Эр-Кифы? Там-то все благолепственно. Вопрос в цене этого благолепия.

— Но если ты чувствуешь несправедливость, помоги ее искоренить.

— А что будете делать вы, люди?

— Мы тоже боремся с несправедливостью.

— Интригуя, злоумышляя, уничтожая инакомыслящих.

— Ты берешь крайности.

— Напротив. Я усредняю. Слушай, давай выбьем днище у этого бочонка. Черпать кружкой проще, чем наливать.

— Не возражаю.

— Будь здоров. Как тебя, кстати, зовут.

— Отец Элия.

— Будь здоров, отец Элия.

— Будь здрав и ты, Громовержец. Мне моим не долго пользоваться.

За стеной внезапно раздался протяжный стон, переходящий в бульканье.

— Ну вот. Еще кому-то глотку перерезали, — покачал головой Хортал.

— А по-моему, просто бедняге пойло не в то горло пошло, — примирительно пробормотал жрец.

— Ну да. Ты же видишь сквозь стены.

— Нет, но я знаю жизнь. И людей. Ведь самый мерзкий тип может нести в глубине души ростки доброты.

— И все жизнь тщательно их прятать. Будь здоров.

— Ладно взрослые. Но ты же уничтожишь грудных младенцев. Так сказать оптом, одним махом. Их-то за что?

— Чтобы они не выросли и не стали палачами, садистами, инквизиторами...

В дверь тихонечко поскреблись.

— Заходи, — скомандовал Элия.

На пороге возник худой, изможденный старик с реденькой седой бородой.

— А! Зеррик! Заходи, садись, — обрадовался жрец.

— Ты хочешь за мой счет напоить всех своих друзей? — нахмурился Бог.

— Зеррик отработает. Никто в Пейноре лучше его не играет на си-то и не поет так душевно.

Музыкант присел к столу. Элия зачерпнул полную кружку и сунул ему в руки.

— Пей, не стесняйся.

Осушив вместительный сосуд, Зеррик осторожно тронул длинными ногтями печально откликнувшиеся струны.

Элия подпер рукой обрюзгшую щеку.

— Скажи, Тучегонитель, неужели у всей людской расы нет ничего хорошего, за что ее можно было бы простить, пожалеть и дать еще один шанс исправиться за пятьсот лет?

— Может и есть. Я его не обнаружил.

Повисло тяжелое молчание. Звуки си-то плавно вились в тяжелом воздухе, бабочками-ночницами порхая под потолком. Их нежные полутона навевали лирическое и тоскливое настроение.

Кружка Хортала заскребла по дну.