Благие знамения: после Армагеддона

Но всё-таки он щёлкнул пальцами, продолжая с любопытством наблюдать за Дрожкинзом. Старик часто заморгал, всосал остатки слюны и недоумённо огляделся.

— Бог мой, старый растяпа с клешнями вместо рук! — воскликнул он, глядя на распростёртые на полу книги, каким-то образом запомнив, что к такому коллапсу привело его негодование в адрес мистера О’Брока. Но у него совершенно вылетело из головы, откуда это негодование взялось, и почему он махал руками как мельница.

— Ничего страшного, — улыбнулась всепрощающая Азирафаэль, чьё всепрощение на самом деле было отнюдь не безграничным.

Мистер Дрожкинз взглянул на Кроули. Кроули взглянул на него. Полная противоположность Азирафаэль (не только по очевидным причинам), он не улыбался любезной улыбкой посетителям. Не только потому что у него не было своего букинистического магазина, но ещё и любезности как таковой. Старик почесал в затылке, будто вспомнил что-то неловкое.

— А вы не знаете случайно, любезные молодые люди, где тут ближайшее кафе? Почему-то очень захотелось фиш-эн-чипс…

Азирафаэль бросила на Кроули победный взгляд и ответила:

— Выходите из магазина — и прямо за углом направо. Только соблюдайте осторожность, пожалуйста, там оживлённое движение.

Но Дрожкинз продолжал рассеянно и как-то виновато оглядываться. Так, будто на него внезапно свалился груз прошлых лет.

— С вами всё в порядке?

— Д-да, просто… вспомнил, что мне нужно кое-кому позвонить… Всего хорошего, молодые люди.

Звякнул дверной колокольчик, и старик наконец ушёл. Азирафаэль опустилась на пол, чтобы поднять книги, пока Кроули следил, как Дрожкинз, едва выйдя из магазина, помотал головой и внезапно резко выпрямился, исполнившись какой-то решимости. Затем помаршировал туда, где должно было быть кафе с желанными фиш-эн-чипс.

— Ангельская магия в действии, — произнёс Кроули, когда он утонул в потоке прохожих, спешащих из офисов на обед в ближайшие кафе.

— Магию практикуют ведьмы, ангелы вещают в сердце и душу.

Кроули сгримасничал. Азирафаэль медленно продвигалась к столу, чтобы сложить злосчастные книги. Когда они наконец с неприлично громким стуком для таких приличных книг воцаряются там, он поджал губы:

— Они тебя когда-нибудь к чертям придавят. Поэтому я их не читаю.

— Чех! — неожиданно воскликнула Азирафаэль.

— Будь здорова.

— Да я о Дрожкинзе. Это он чех.