Невыносимые. За порогом и дальше

Какой толк тратить время на то, чего не случится?

– Да ну тебя, честное слово! – сердился Тахар. – С твоим пылом только с деревьями и водиться!

– Давно ли ты сам стал таким пыльным, – фыркал Элай.

Когда восхищаться эльфийками Тахару надоедало, он начинал «донимать» эльфскую Старшую, Имэль, тысячами вопросов про устройство быта эллорцев и обряды исконцев. Старшей льстила дотошная пытливость Тахара, Имэль было приятно, что человек проявляет такой неподдельный интерес к эльфийской истории и обычаям – не в пример тому же Элаю, которого какие-то ветки интересовали куда больше.

Благодаря долгим обстоятельным беседам с Имэль Тахар теперь знал, отчего эллорские эльфы мельче своих оседлых собратьев, как гибко эльфы приспосабливаются к своему окружению, как они чувствуют магические истечения вокруг себя и отчего никогда не уезжают учиться в магические Школы…

Но в этот приезд Тахар едва удостоил взглядом Нивиэн, не помчался на чай поутру, не допекал Имэль и вообще перестал «носиться, высунув язык» по деревне – у него и впрямь появились дела поважнее.

– Это та книжка, что Дефара тебе подсунула? – допытывался Элай. – Это из-за неё ты так озаботился местными травами? И ты веришь этой штуке, ночнице? Поосторожнее с её книжкой, она может тебя укусить!

Но Тахар лишь отмахивался, огрызался с неожиданным для него раздражением и наотрез отказывался что-либо объяснять, так что Элай в конце концов плюнул и отстал.

…Он осторожно провёл пальцами по гладкому, будто полированному бугристому стволу.

– Здравствуй.

Черное дерево зашелестело буро-зелеными листьями. Качнулись прохладные тонкие веточки, пучками растущие на толстых гибких ветвях. Дотронулись до его лица, зарылись в распущенные волосы. Элай зажмурился. Он так и не привык к обманчиво-неловким движениям тонких ветвей – всё казалось, будто они примутся царапаться и тыкаться в глаза, хотя на самом деле они всегда были очень осторожны.

И еще с закрытыми глазами он лучше видел дерево.

Оно пело, молчаливо и задумчиво. В шелесте листвы, в движениях ветвей, в судорожном напряжении корней, вытягивающих из земли последние живые летние соки, звучала неслышимая постороннему музыка, особенная, немного грустная, изменившаяся с его последнего приезда. Осенняя.