Сабуро́. Книга 2. Самурай без меча

Несколько таких уже лежали на блюде вперемешку с чешуйками. Зачем утром в светлой комнате зажжённая свеча? Я вопросительно посмотрел на Конэна.

— Не пугайся, это всего лишь часы! — поспешил объяснить он. — Упавший шарик напоминает, что пора пить лекарство.

Хитро́ придумано! Это кто же сумел так точно всё рассчитать?[1] Спросить, однако, не вышло: Конэн уже сосредоточенно размешивал в плошке с водой какой-то порошок, а когда закончил, склонился над постелью:

— Господин Ватанабэ, посмотрите на меня!

Годзаэмон не отвечал.

Он по-прежнему лежал с закрытыми глазами, пальцы судорожно теребили край одеяла. Бессвязное бормотание то сменялось скрежетом зубов, то переходило в тяжкий, на пределе сил, стон. Эти звуки пугали даже больше вида раненого.

— Потерпите немного, сейчас станет легче! — с этими словами маленький травник ловко разжал Годзаэмону зубы палочкой, которой только что размешивал порошок, и быстро влил в рот снадобье.

Сэнсэй закашлялся, но проглотил всё без остатка. По телу раненого пробежала лёгкая судорога, и уже через несколько мгновений он расслабился и затих.

Конэн поставил опустевшую плошку на столик и посмотрел на меня:

— Сейчас господин Ватанабэ придёт в себя, и до следующего шарика вы сможете поговорить — это меньше четверти часа. Постарайся чем-нибудь его порадовать и запомни: в таком состоянии раненому нельзя волноваться. А я пока ненадолго отлучусь…

Нельзя волноваться? Вот так поворот! Известию о том, что отец Гоген всучил нам пустышку, сэнсэй явно не обрадуется. О чём же мне с ним говорить? О погоде, что ли?

Травник не обманул: едва за ним закрылась дверь, слабая рука попыталась ухватить меня за подол.

— Сабуро… жив… — слова давались Годзаэмону с трудом. Всматриваясь в меня горячечным взором, он попытался приподняться на локте, но тут же обессиленно откинулся назад на постель. — Меч… Цел?

Что я мог ответить? Сказать правду? Неизвестно, как такая новость подействует на сэнсэя, да и поверит ли он мне на слово, ведь печати на коробе целы?

— Пожалуйста не волнуйтесь! — не желая кривить душой, я просто приподнял короб, стоявший на полу, чтобы раненый смог его увидеть.

— Вот, смотрите…

— Хорошо… Иди сам… Успеешь… — голос Годзаэмона слабел с каждым мгновением. — Обещай…

Это было всё, что он смог произнести. Я молчал, не зная, что сказать, а сэнсэй, так и не дождавшись ответа, снова впал в забытьё…

Положение было безвыходным. Появившись под утро в храме Окуноин, я попросил монахов, стороживших ворота, провести меня к отцу Гогену.