Сказки Бернамского леса

Представляешь, я сама себя загнала в плотный гроб, оплела коричневой дрянью и похоронила заживо. Там, во тьме я безмолвно орала от боли, когда, разрывая плоть, из меня лезли острые крылья и мохнатые лапы. Свет, что преломлялся в моих глазах, выжигал их, взбалтывал крошечный мозг. Я билась в конвульсиях, пока не разорвала свою тюрьму и не вылетела на свободу. Но уже не вольным ветром, а мухой. Думала, куда еще хуже. Но у мирозданья гадкое чувство юмора. Ты знал, что живущие рядом с людьми мухи редко умирают своей смертью? Вот и я жужжала недолго.

Свалилась в кувшин с водой. Болталась там, сучила лапками, и уж почти издохла, как на мою беду появилась дура – Сомерленд, женушка лэрда, что продал тебе свою дочь, как кусок мраморной говядины. Эта слепая курица схватила кувшин и не заметила, какую дрянь проглотила. Надо же было случиться, что пить ее потянуло после бурной ночи со своим муженьком.

Муха таки сложила лапки, а мою душу притянуло в человеческое чрево. Девять месяцев тьмы и невозможности глотнуть воздух! Рождаясь, я кричала до посинения проклиная этот мир.

Дальше стало только хуже. Обычно туаты перерождаясь в новом теле, первые годы своей жизни не помнят свое прошлое. Мне же в забвении было отказано. Я осознавала себя и при этом гадила в пеленки и сосала грудь размером с мою голову, ожидая, когда это тело станет пригодным для жизни. Кажется, что для бессмертного жалкие человеческие годы? Но время оказалось неоднородной субстанцией. Право, стоило об этом догадаться еще в теле червя. Каждая минута пребывания человеком прибивает меня гвоздями к этому миру. Делает плотнее. Порой мне кажется, что прошлая жизнь - лишь сон, выдумка, бред воспаленного мозга. Я стала забывать, что являюсь внучкой Морриган, дочерью зимнего солнца, холодной смертью. У меня остался лишь дар повелевания тенями. И все! Я не могу обернуться ни ветром, ни кошкой, я не могу прийти в сны и наслать морок, я не могу остановить время… — тут она замолчала. Хищная улыбка, сделала ее похожей на ласку. Она потянулась к Гарольду. — Скажи, как я именовала себя в день нашей первой встречи? Напомни мне те слова. Я знаю, ты не забыл их, как не забыл меня. — Тонкие девичьи пальцы прошлись вверх по мужской груди, огладили шею, коснулись старого шрама. Гарольд перехватил руку и позволил капле унизительной жалости просочиться во взгляд. Сейчас древняя туата не вызывала иных чувств. Она даже не заметила, что ей был дарован шанс на перерождение. Не захотела принимать свою новую сущность.