Трон Знания. Книга 2

— Почему Моган так с вами поступил?

Тиваз преградил Адэру путь, прищурил зелёные глаза:

— А ты погостюй у нас — авось разберёшься. Я вот двадцать лет понять не могу. Может, со стороны виднее?

Адэр оглянулся на коней и побежал к Мебо и Разане, поддевая сапогами головки одуванчиков.

~ 14 ~

Хлыст лежал на примитивном приспособлении для сна, которое и койкой назвать тяжело, и нарами не назовёшь: накрытый двумя досками металлический каркас, сверху тонкий тюфяк с въевшимися пятнами мочи и испражнений. Хлыста не коробила вонь, как не коробил ни запах блевоты, исходивший от плоской подушки, ни смрад помойного ведра в шаге от ложа.

Ему не мешал надрывный кашель за стеной — непрекращающийся, до рвоты. Хлыста не злило, что в отверстие под низким потолком даже муха не залетит, не то что ветер: мелкие ячейки решётки были забиты мохнатой белой пылью. Не раздражала лампочка над железной дверью — она горела круглые сутки, и утро начиналось не с рассвета, а со скрипа тележки для развоза баланды. Его не угнетали землисто-серые стены, испещрённые надписями: не жалея ногтей, братки вели счёт времени либо царапали послания тем, кто забрал у них свободу.

Хлыст был знаком с больничными «хоромами», где проводили последние часы изуродованные в каменоломне искупленцы. Ему приходилось выносить оттуда трупы. Но с тех пор как к Хлысту вернулось сознание, камнедробилка ни разу не загрохотала. Что-то гремело, но непривычно глухо, будто шум шёл из-под земли. И в воздухе плавала не каменная пыль, а белый порошок.

И во рту ощущался странный привкус.

Хлыст перевернулся на живот. Между стеной и койкой узкий проход. Идти можно только боком: шаг влево до ведра, три шага вправо до двери. На полу кружка; воду покрывала седая, как пепел, плёнка.

Хлыст уже несколько дней не ел и почти не пил. Он столько раз боролся со смертью, что лютая жажда жизни иссушила его изнутри. Он устал цепляться за жизнь. Сдохнет он сегодня или через неделю, загнётся в муках или уснёт вечным сном в глухой степи, скинут его труп в общую могилу или бросят на съедение шакалам — ему всё равно.

В голове чисто и пусто, тело лёгкое, воздушное. Перед правым глазом клубился туман, левый и вовсе не видел.

Шкрябнула задвижка, сизый полумрак коридора всосал дверную плиту. Хлыст не шевельнулся. В лазаретах никого насильно не кормят, излишне шумных и буйных санитары заталкивают в петлю, лекари приходят, чтобы констатировать смерть. Значит, его поведут на работу.