Гнедка, девица-оборотень

Пристав смолк, не решаясь говорить дальше, но всё же продолжил:

– Позапрошлым летом Гнедке втемяшилось узнать, как ты с женой живешь. То совсем не вспоминала о тебе, а то как с ума сошла: то в птицу, то в кошку вселится и целыми днями следит. После что-то оборвалось у нее в душе… Вроде как она другую жизнь увидела, какую могла иметь. Ты вот ненавидишь меня и на то полное право имеешь – подло я поступил. Но теперича ты счастлив, а Гнедка нет, и я – нет.

Игнат еще ближе пододвинул к хозяину пашпорт и произнес глухо:

– Верни мне её, Козьма, хотя б такую! Сам бы поехал да меня там каждая собака знает…

– Пошто она от конокрадов не сбежала?

– Большое животное, сильное….

Не совладала.

Так вот и оказался Козьма в Поповке. Стоял у затулья, провожая взглядом разбойников, и невольно сжимал кулаки.

– А что, – спросил Брыку. – В Поповке стенка на стенку сходятся?

– От Масленицы и до Троицы, – ответил тот.

– А после никак?

– Нельзя после, грех.

– Чудно! У нас ещё с Коляды и до Петрова дня можно.

– Дык Петров день тожа давно минул. А чаго спрасил?

– Кулаки чешутся.

План поимки медведя Лис изложил Брыке в первый же вечер. Никогда еще в своей жизни теблешанин не хохотал так долго. В конце концов даже за живот схватился, но никак не мог успокоиться.

– Ну и позабавил! – хохотал Брыка. – Медведя полугаром поить, словно ярыжку.

Ярыжками в Поповке называли запойных пьяниц.

– Паленка у меня не простая, – объяснил ему Лис. – Она на корне кошачьей травы настоянная, а кошачья трава и без хмеля в сон клонит.

Как только конокрады перепьются да заснут, мы у них из стана лошадей и уведем. Четверых. Иначе задумаются: почему именно эта? Да и запомнить могли, откуда ее брали, смекаешь?

– А с пасечником як?

– А шо пасечник? Ему – избавление от разорителя, мне – шкуру, и на троих мясо да медвежий жир поделим.

– Летом-то жир? – усомнился крестьянин. – Не нагулял медведь ыщо жира.

Козьма пожал плечами, ему было всё равно. Ответил негромко:

– Сколь нагулял – то и возьмём.

Ведаешь, почем он в Бежецке?

Теблешанин помотал головой. Гость нагнулся и прошептал цену на ухо – брови теблешанина выгнулись двумя темными дугами. Подкожный и нутряной жир медведя считался панацеей от пары дюжин болезней и пользовался огромным спросом у приезжих купцов.

– Так можа ты его в Бежецке сбудешь, а мою долю дочке в городе отдашь? – загорелся Брыка. – Она там замужем за приказчиком в мясной лавке.

– Можа и так, – улыбнулся Козьма.