Медом по крови

Ты помнишь ее?

- Как не помнить та красавицу?! – делано изумился Косач. – Я помню ее. И помню, как царственный топаз Иринистана выбрала кривоногого…

- А не лопоухого!

Оба засмеялись, позволив легковесной тени общей памяти пронестись сквозь шатер.

- Я верю своему лопоухому брату. Верю, что он может спалить всю Орсанию к лешачей матери. Верю, что гибелинги и все остальные, про кого ты не сказал ни слова, погибнут, но сделают, что должны. Но глупый грязный кривоногий степняк пережил полста зим. И ни разу не видел, чтобы все шло так, как задумано.

А еще, он не видел, чтобы те, кто сидят высоко, держали слово до конца. И не били в спину, выгадывая толику пользы. Мы можем долго плести кружева слов, но мы не зря мешали нашу кровь... Ничего более не говори, брат.  И не проси. Я – посланник Хана Великой Степи, но не Хан. Даже если Курултай сойдет с ума и выберет меня, то я скажу то же самое...

Полковник молча вылил остатки чая на роскошный ковер, перевернув пиалу. Встал, одернув сбившиеся на коленях штаны.

 - Ну что же, о, всемудрейший посланник, прости за похищенное время. Позволь пожелать Курултаю принимать только верные решения. 

 - Я же, пожелаю удачи тебе, полковник, остающийся верным до конца. Пусть клыки твоих волчат будут остры!

Обиженно звякнули ножны, защепив полог шатра.

- Прости за похищенное время, о, всемудрейший посланник. Не смею отнимать его снова и снова. – легли в тишину нежданные слова.

Обижено звякнули ножны, зацепившись полог шатра.

- Я хотел бы сыновей, похожих на тебя.

- У меня были. Остался один.

Орсания. Окрестности Орши

Еще до того, как Солнце, созданное трудами Айона, да пребудет имя его вечно, послало свои лучи, дабы сообщить о начале дня, распорядитель Королевской Охоты тяжело вздохнул. Затем гусиное перо в старческой ладони коснулось бумаги, подводя черту всем возможным приготовлениям, зависящим от человека. Дальше – только работа отлаженного механизма, смазанного чернилами, плетями, деньгами, а самое главное – потом, обильно пролитым всеми.

От белоголового старика, уже несколько лет не способного вырваться из каменных стен Орши под сень любимой Пушты, до распоследнего загонщика, уже мечтающего без остатку пропить те жалкие монетки, что он получит по окончанию тяжелого дня.

Загнусавили рожки, возвещая о начале. Хотя началось-то все давно…

Тревожно загомонило птичье племя, разбуженное до поры и поднятое с гнезд.