Хлеб печали

– Чего ж ты тихо не сидишь? Или неужто у всех на глазах колдовала?

Лене замотала головой.

- Я не умею, господин, - пролепетала она. – Я хочу домой…

- Знал бы я, где твой дом… - мрачно сказал он. – А что не колдовала, ты мне сказок не рассказывай. Думаешь, все вокруг дураки? Разве ж мне самому не легче, как с тобой посидеть? А жене моей? Да и шваль эту тюремную ты приворожила…

- Я ничего не делала, - пискнула Лене, облизав ложку. Она жадно допила остатки похлебки и поскребла по дну миски, пытаясь найти еще хоть немножечко гущи.

- Пигалица, - еще раз мрачно подытожил тюремщик. – Моя хозяйка-то рвет и мечет… Ладно, посиди здесь и подумай. Но на холодный пол не ложись, а то нутро проморозишь.

После теплой еды Лене задремала, завернувшись в одеяло, и ей приснилось, как она гуляет с козочкой по берегу ручья и собирает землянику. Земляника во сне была крупной и сладкой, и Лене могла есть ее без меры, не беспокоясь о том, что надо отнести корзинку или лучше две матушке. По ту сторону ручья зашевелились высокие кусты, и Лене, охваченная необыкновенной и непонятной радостью, обняла козочку, ожидая того, кто выйдет.

- Я отведу тебя к матери, - сказала графиня, явившаяся перед ней, и ее свита в разноцветных одеждах заполнила берег ручья. – Иди ко мне, милая девочка.

Ее лица Лене не могла разглядеть, потому что платье графини было действительно ярким как солнце! Таким ярким, что на него нельзя было смотреть без слез, и оно слепило ее, и Лене, отворачиваясь и жмурясь, отпустила жесткую шерсть своей подруги, сделала шаг вперед и вдруг ощутила, что летит вниз, вниз, вниз, затянутая холодной водой ручья.

- Тссс, тише, - сказала ей графиня грубым голосом, достав из воды. – Молчи, слышишь? Если нас кто застанет, то мне несдобровать.

Спросонья Лене ткнула рукой ей в подбородок, но задела за кожаный воротник и окончательно проснулась. Ее несли куда-то в темноте, и по камням за ними бежало размытое светлое пятно – отблеск фонаря.

- Чшш, - успокаивающе сказал тот, кто держал ее.

Лене зажмурила глаза, опасаясь чего-то гораздо худшего, чем то, что с ней уже случилось. Она казалась самой себе тряпичной куклой, которую один раз ей сшила бабка из старых лоскутков – так ослабели ее руки и ноги.

Ее принесли в дом, где густо пахло поднимавшимся тестом, опустили на кровать и накрыли одеялом. Только здесь Лене наконец-то выдохнула и свернулась в комочек, чтобы вновь провалиться в сон без сновидений.