Жатва

К счастью, сторож не солгал, когда говорил, что их зарывали не глубоко.  Уже после шестого взмаха я услышал звук удара обо что-то деревянное.  Обрадовавшись, я размахнулся сильнее, целясь туда откуда донесся звук и в следующее мгновение, едва не упал вперед, увлекаемый тяжестью провалившегося в пустоту заступа.  Старое, полусгнившее дерево, из которого был сделан гроб, не выдержало удара и рассыпалось в прах.  Из образовавшегося отверстия выскочило небольшое облачко пыли.  Я быстро отвернулся и поспешно достав из кармана платок, обернул им свое лицо.

***

Рано поутру, когда серые сумерки еще застилали спящую Москву, в ворота тына забарабанили.  На дворе залаяли псы.  Посланный отрок, отпер воротину и впустил одетого в скарлатный кафтан стрелецкого пятидесятника.  Тот, скоро взбежав по высоким ступенькам, вошел в сени.

- Здравствуй, господин подьячий! – молвил он.

- Почто пожаловал так рано? – хмуро спросил недоспавший Устин Гордеич.  

- По делу я, господин подьячий! – ответствовал стрелец. – Патриархов дьяк Иван велел вчерашнего колдуна из нашего приказа изъять.

- Куда изъять?! – поднял бровь Устин Гордеич. 

- Сказал, сам де сыск учинит, ибо дело то непростое.  Дело царского разбора требует. А коль царь на войну ушел да вместо себя Патриарха Никона оставил, то Патриарх и будет с колдуном Филькой разбираться.

– Дементий Минич про то ведает?

- Не знаю, господин подьячий! Дьяк Иван нынче за полночь явился, так я сразу к тебе.

- Ладно, ступай! – махнул рукой Устин Гордеич. – Сам доложу.

Пятидесятник ушел.

Старший подьячий наскоро умылся, съел пряженого мяса, запил квасом, оделся и, не простившись с женой, вышел из дому.

Резвый ахалтекинец в полчаса домчал его до Кремля.  Время было ранним.  Великий город еще спал, лишь на крестцах улиц уже копошились калики и юроды, роясь в кучах отбросов, расставляли свои лотки торговцы, да на церковных папертях собирались нищие, дабы к заутрене занять лучшее для подаяния место.

На взгорье у покровского собора Устин Гордеич, натянул поводья и остановил коня.  Обернувшись, посмотрел назад на Москву-реку, что тянулась серой лентой за черными крышами Зарядья.  Позади нее, насколь хватало глаз, раскинулись слободы да посады, окруженные земляным валом.