Скучный декабрь

Только мы вам справочку ту не дадим, что у вас паспорт отсутствует совершенно! Вот и сам посуди…

Здесь, прерывая их тихую беседу, энергичный возчик, оставивший на время песенные упражнения, прибрел к ним и грохнулся рядом, чуть не задев при этом печального родственника. В ответ на недовольное шипение Никодимыча, Тимоха, приоткрыл блуждающий под веком налитый кровью глаз и чему-то бессмысленно заржал. И смех его, словно прорвавневидимые шлюзы, вызвал плывущие в янтарном воздухе сложные для понимания ароматы.

Те, про которые в приличном обществе стараются не упоминать.

- Сам не видел, врать не буду, но только мне так сказано было, - торжественно парировал сомнения Леонард, - вот, говорят, блоха тебя укусила, предположим, получи, распишись. Я вот случай один знаю, пан хороший.

- Какой? – спросил собеседник и почесал за воротом.

- До войны в Лукове на Архиерейской был такой Савицкий. Не знакомы с ним, случаем, пан добродий? Да не тот, что сапожник был, а тот, что в присутствии зерцало протирал.

После того как швейцар поклялся, что с Савицким не знаком, а в Лукове не бывал ни до войны, ни во время, и вообще никогда, Леонард продолжил.

- Так вот, происходит с ним один занятный случай. Вроде как сидит он в присутствии, это самое, и тут ему голос: Встань и иди, Лазарь! Он говорит, позвольте, я не Лазарь. А ему в ответ: У нас тут написано, да печать поставлена на документе: Встань, Лазарь и иди! Во как все закрутилось! Встал он, стало быть, и пошел.

А нашли его потом в шинке, да за тринадцать верст от Лукова! И пил он там, оказывается, неделю. А присутствие то, где служил, погорело, оказывается, священным образом. Вот послушал, сделал все как предписано и сам жив остался, а то бы еще запропал бы, как деньги земские, что у него для учету были. На любой циркуляр выполнение требуется, а то один беспорядок твориться будет, - назидательно заключил отставной флейтист и выпил рюмочку.

Выслушавший историю грустный Никодимыч, вздохнул и погладил кудлатого родственничка, храпящего в грязной соломе рядом так, как гладят больную собаку.

На что Тимофей, вырвавшись на мгновение из хмельных снов, приоткрыл глаз и тоскливо затянул:

-Заааморили гады, заааморили!

Зааморили душеньку мою…

Развлекши таким образом себя и присутствующих, певец приподнялся от земли и потребовал водки или хотя бы что-нибудь.

- Спи уже, тля неумытая, - грустно прогудел швейцар и выдал возчику подзатыльник.