Скучный декабрь

За живительным Смелой отправили Леонарда и длинноногого порученца. Докторский дом, находившийся наискосок от площади, встретил посланцев глухими окнами, за которыми плескалась чернильная темнота. Всю дорогу пан Штычка спорил с бывшим матросом первой статьи Семеном Ковалем о том, где лучше пользуют зубы. Отставной флейтист, размахивая веником, доказывал — что в пехоте, приводя в пример ветеринара Борисова, удивительно дергающего зубы.

— Вот так вот рукой возьмется тебе. Так вот надавит, а потом хрусть тебе — и все!

— Хрусть, ага, — издевался собеседник, сплевывая через отсутствующий резец, — ты, братец, с боцманматом нашим не знаком.

С «Самсона». Идейный, между прочим, человек был. Ялик в одни руки майнал. Куда там лебедка! Бывало, палец — вот так на голову положит тебе, в глаза глянет, а в штанах уже тепло становится. Такой человек был! Линьком то не-е... Линьком никогда не охаживал. Чуть что, по морде сунет. И говорит ласково эдак — чухонь ты деревенская. В один момент во всем разбирались. По марсу от него лётали, как чайки. Страшной убедительности был человек. Еле избавились, четыре раза стреляли. Как поднимать его, за борт бросать, так шесть человек сдвинуть не могли.

Рассказывал он об этом без затей, а лицо его, простое и веснушчатое, было радостно. Весело было на кораблях балтийского флота, ничего не скажешь: летели за борт флотские тусклым золотом погон. Щеголяли с красными бантами. И боялись друг друга, боялись до слабости в коленях. Непонятно все было и путано. Кому служить? Кого защищать? С кем биться? Темнели на горизонте утюги немецкого флота и бежали, бежали с кораблей.

Из положенного по штату — чуть больше половины состава: скрылся командир «Самсона» Иванов, с «Азарда», прихватив казенные деньги, мичман Державин. А были они лишь каплями в том море, слепом, как к судьбам, так и к боли человеческой.

Стукнув пару раз в ворота, сметливый посланец перепрыгнул через низкий палисад и заколотил в запертую докторскую дверь.

— Открывай! — грозно заорал он, — человек помирает, доктора просит!

— Пан Смела! Пан Смела! — отставной флейтист, охранявший тылы, замахал веником.

Дом оказался глух и к шуму, создаваемому красноармейцем Ковалем и к приветственным веничным взмахам. Расстроенный балтиец заколотил в дверь еще сильнее, сопровождая громовые удары словами, от которых вяла сирень. С короткого козырька над дверью их осыпал, смотревшийся синим колючий иней. Дверь подрагивала, но не сдавалась. Сумерки плотно обступали гонцов.