Скучный декабрь

По этому поводу он долго спорил со вторым Городским врачом паном Смелой. Тот доказывал, что никакая это не железа, а самый настоящий безоар, якобы взявшийся в желудке у наблюдаемого от частого потребления зубного порошка при чистке зубов. Впрочем, Мурзенко в столицу все же съездил, но через месяц вернулся, потому что обследовавшее его светило медицины срочно уехало на воды, лечится от запоев.

Коварная шишковистая железа не давала покоя деятельному торговцу сеном. Взять хотя бы банкет, устроенный по случаю строительства памятника «Страждущим инокам».

Банкет, на который была потрачена половина из полученного аванса. А наутро намечалось подписание инспекционного наказа. Пока Городской казначей пан Дуниковский и сам Антоний Кулонский потирали ручки, предвкушая свои тысячи, приглашенный губернский чиновник, бывший товарищем министра, успел познакомиться с паном Мурзенко. Катастрофы удалось избежать только потому, что Леонард, игравший в городском оркестре, случайно уронил на стол, за которым сидели уже начавшие брататься обладатель железы и приезжий, гипсовый макет памятника вылепленный в масштабе один к двадцати.

Об этом случае товарищ комбед вспомнил со странной теплотой. Ему погрезилось лето тринадцатого, столы, расставленные в Городском саду, визги дам и свистки жандармов. Товарищ министра, обсыпанный гипсовой пылью с ног до головы и оправдывающийся пан Штычка, делающий круглые глаза и размахивающий руками перед носом у толстого полицмейстера. Время это кануло куда-то безвозвратно, оставив лишь воспоминания.

Городскому голове казалось, что лета уже не будет никогда. И все. Скучный декабрь наступил беспросветно и навсегда.

В чайной оставались Полтора большевика, торговец сеном и вздыхающий в углу пан Шмуля.

— Жизни нету, — честно ответил пан Мурзенко Федору Ивановичу и уточнил: — Вообще нету, товарищ добродий.

— Будет! — кратко пообещал собеседник: говорить пространные речи, упорно вертевшиеся в его голове, он был уже не в силах.

— Что? — в своей обычной манере спросил торговец.

— Жизнь! — ответил Тарханов.

— Когда?

— Выпьем! —предложил тощий командир, ответа на этот вопрос он не знал.

Надо признать, сливовица помогла мало: единственным последствием ее приема стало то, что Зиновий Семенович закатил глаза и принялся пускать слюни. И когда доктор Смела в сопровождении балтийца и пана Штычки прибыл к нему, тот уже безвольно лежал на лавке. Глаза страдальца были закрыты.

— Помер? — ахнул красный матрос.

— Кто? — спросил покачивающийся пан Мурзенко.