Скучный декабрь

— Не пользую! Господь сам отберет страждущих, ибо зерна они. Агнцы в ветвях можжевеловых.

— Пройдемте, папаша! — напирал балтиец Коваль, -не доводите до плохого. Там у товарища комиссара зуб. А ему еще сражаться бесстрашно. Мировую революцию делать, это понятно? Люди стогнут под пятой буржуазии, а вы тута выеживаетесь на несознательной религии. Темнота вы, папаша, чутья политического у вас нету.

На эти слова старец воздел кочергу и запел надтреснутым голосом: «Вошел Господь в град Иерусалим». Пан Штычка по доброте душевной принялся подпевать, и картина вышла вроде обычных жандармских святок.

Когда городовые и дворники ходили по домам, поздравляя жителей с праздниками.

Препирательства продолжались еще четверть часа. И на каждый революционный довод находился туманный аргумент против. Смела пел, стараясь попасть в такт к требованиям собеседника. В конце концов, Семен вытащил из-за пазухи револьвер и погрозил строптивцу. Сквозь черный ствол у носа эскулапа сияло царствие небесное. Револьвер доктор понял, прервался на полуслове и стал собираться к больному.

Вечер черкал снег тенями. В Городе стояла шершавая тишина и сливовый закат медленно опадал на землю. Укрытые домами от всех этих красот Городские обитатели тоскливо переживали события умиравшего дня. Шел дым из труб, вынося на улицу запахи готовившейся еды. А в чайной, еле стоявший на ногах пан Мурзенко, поил комиссара Певзнера сливовицей. Она, по уверениям заглянувшего на огонек торговца сеном, лечила все возможные виды болей.

От боли душевной, которая поедала всех вокруг, до обычной, бытовой, вроде обожженного пальца или оторванной ноги.

— Это я тебе скажу добродий, первейшее сресво..ик.. — невнятно вещал пришелец и задирал палец в потолок. — Нету!

На этом слове он замолчал, бессмысленно глядя на большевика Певзнера.

— Что, нету? — поинтересовался тоже приобщенный к лечению товарищ Тарханов. Городской голова при появлении пана Мурзенко благоразумно покинул общество, сославшись на визит к обитателям Веселой Горы.

Появление пана Мурзенко означало лишь одно: утренние страдания и недоумение от провалов в памяти. И самое обидное в этом было то, что сам торговец сеном после всех посиделок являлся на свет, сияющий и свежий как младенец, пососавший материнского молока. Доктор Митковский, живший на Губернской, объяснял эту странность влиянием таинственной шишковистой железы и даже требовал отправить пана Мурзенко в Петербург к своему ученому знакомому.