Скучный декабрь

«Работал же человек! Тоже правду искал. Да загиб, царствие небесное, в поисках своих. Тяжело вот это вот, до правды докопаться, если по всему свету неправды много. Тут упорство надо иметь, и тщательное усердие. А где его взять, если человек слаб?». - подумал он, – « Но память то оставил. Обо всех память оставил. Старался то как, пан Вуху наш. Никого не забыл, ну может Мурзенко, или еще кого. Тут такие вещи хранить надобно, а не двери обклеивать».

Впрочем, эти кляузы десятника были забракованы.

При воспоминании о так и не построенном памятнике, пан Кулонский даже несколько вспотел и, бегло пробежав глазами написанное коварным покойником, твердо произнес:

- Выбросьте вы их, Штычка. Старорежимность эту. Вредная это пропаганда, оскверняющая светлое будущее и братство. Бросать тень изволит. Новыми временами мыслить надобно. Хлопци сие не одобрят.[1] 

- А то може другой стороной… - предложил, было отставной флейтист, доставляя храброму градоначальнику новые страдания, но тут где-то за стеной стукнула дверь.

И, оборвав разговоры, в помещение втиснулась бабка Вахорова, час назад посланная за обедом для строителей пантеона Свободы и всевластия. Обстоятельно обстучав налипший на сапожищи снег, она поправила кокетливую шляпку с пайетками и гроздью пыльных вишенок и объявила:

- Эт самое, панове - граждане строители. Стреляют, – донеся столь важную информацию, гостья занялась изысканиями в мясистом носу.

- Что стреляют, пани Вахорова? – оторвавшись от разрушаемой стены, спросил покрытый известковой пылью торговец сеном Мурзенко.

- На улице, говорю, стреляют, эт самое, – уточнила бабка, продолжая начатое дело.

- То, може, хлопци наши развлекаются? – пан Кулонский неуверенно захлопал глазами, - в ожидании победы мирового анархо-синдикализма?

- С пушек палят, эт самое, – лаконично изрекла Вахорова из недр тулупа, смердевшего кошками и земляничной эссенцией. - Тикают хлопци ваши, вроде. Шуму в городе как в Запецеке, где курей продают.

С обедом, идите сами. Мне чегой - то боязно сегодня.

- Надобно посмотреть, панове, – озабочено предложил Коломыец, глянув в окно, за которым на черных кустах двора замерла зима. – На улицу бы сходить. То запутаемся в сложившейся политике. Может обед уже того, не нужен обед–то, в связи с заменой миропорядка?

Легкий мороз пощипывал пыльные щеки строителей храма Свободы, ветер гонял зимние печные дымы, а улицы были пустынны.