Скучный декабрь

- А то не плачьте, пани бабушка, нету здесь печалей особых. Солдату всегда везде угол и хлеба краюха снайдется, – успокоил ее Леонард, окутанный огненным облаком в котором мелькали искры. – Почитай, тыщу верст пехом отмерил, везде и люди есть и совесть у них своя, и не купленная. Бывало уже и не хочешь, чуть батогами не заставляют.

Сказав это, он вспомнил пылающие глаза яворовского мельника, обнаружившего в овине вместо мышей, его самого, плотно набивавшего сидор лущеным горохом. На вопли толстого крестьянина, тут же сбежались вошедшие в город немцы.

Из всего этого получилась полнейшая неразбериха, и Леонард вынужден был покинуть гостеприимный сарай, сопровождаемый пыхтящим толстяком с дрекольем и уж совсем неприятным визгом ружейных пуль.

- Злое время, касатик. – возразила собеседница, подливая в опустевшую рюмку, - пульками человека стреляют. Когось и режут. Понимание позабыли. Детев на войну эту позабиралы. Кровиночек наших усех. Невже, детев им нехватает? Пускай своих берут.

- Ну, то выше понимания нашего.

Пообижались друг на дружку цари наши, а простому человеку грязи принимать, – глубокомысленно произнес отставной флейтист и выпил предложенного огня. – А может и правильно это все? Может правда эта какая? Вот уж никто не знает, пани бабушка.

Благополучно заеденная блином амброзия пани Яничековой побежала по жилам, тени, дрожащие в желтом цвете, потемнели, и хата приобрела привычную размытую сущность. Помолчав минуту, размышляя о солдатской судьбе, Леонард прищурился на метущееся пламя керосиновой лампы и выпил еще.

Дрова потрескивали в печи, а хозяйка, думая о своем, жевала губу. Где-то там, в полночной морозной тиши бродил ее сыночка, и сыночки других миллионов матерей. И каждый из них мечтал вернуться домой, лечь на лавку и в тепле и пьяном свете поскорей уснуть, ибо не было бы для человека простого ,больше счастья в холодном декабре, чем оказаться дома.

- Вот что я вам скажу, пани бабушка! – торжественно объявил пан Штычка молчавшей собеседнице, - только, чур, никому не выдавайте…

- Вот те крест святой, касатик.

– уверила его та.

- Вся та война да неприятности эти еще в пятнадцатом должны быть завершиться, – изрек флейтист и проглотил прожеванный блин. – Я вам как на духу доложу, пани Яничекова, много чего нагрешил в этой жизни, но то есть самый большой грех. Мне в апреле господин штабс-капитан Колесов листки выдал, из генштабу даденные. Те листки надобно было при атаке германам вручить каждому под расписку.