Скучный декабрь

Дымы стоят, чуешь?

За редким леском, колеблясь в нагретом солнцем воздухе, поднимались легкие белые столбики дыма. А в пространстве вокруг царил ослепляющий свет садившегося за горизонт, уставшего греть солнца.

- Никитенко! Никитенко! – позвали от черного ряда деревьев.

- Тут! – заорал спутник пана Штычки, - Свои, братцы! Свои!

- Да вижу, че орешь то? Поспешай-то! Твои вечерят уже-то.

Конек пекаря провез наездников мимо часового, беззаботно покуривающего в карауле. Окинув взглядом Леонарда в рваной шинели и фуражке, он приветственно махнул ему.

- Откуда, пехота?

- С фронту домой шел.

- Да мы все шли то, - заржал караульный. - Не дошли только, малясь… С Курска, не? Земеля?

- С Города! – крикнул тот, насколько можно обернувшись за спину. К этому моменту конь, проехав пост, уже бодро спускался в неглубокую балку, приютившую небольшой отряд белых.

- Тогда почти-то! Рядышком! – громко заверил его собеседник и, глубоко затянувшись, вернулся к наблюдению скучных снежных окрестностей.

Теплый день заставил его расстегнуть овечий тулуп и снять грязные суконные рукавицы, на душе караульного царила детская радость от света и тишины.

В мелком овражке ютилось то веселье, которое бывает на войне, когда день прожит, а на костре булькает закопченный котелок. Легкий пар, вьющийся над им, приятно щекочет ноздри густым и сытым духом. Так, вероятно, было всегда: начиная  с первых воинов, собравшихся в поход с каменными топорами. Так было сейчас и будет потом. День угасает, а ты жив и ждешь мучную болтушку, заправленную салом.

Лихое, стреляющее искрами пламя, дающее тепло, служит поводом для невыразимой радости для всех, небритых и усталых, сидящих у него. И понять это чувство, дано только тем, у кого на плечах погоны, а в душах большое желание вернуться домой.

Отряд, в ряды которого судьба зачислила пана Штычку, состоял из чуть более полутора сотен штыков и дюжины кавалерии при одном пулемете. По балке тут и там беззаботно полыхали костры, вокруг которых бродили солдаты.

Подъехав к одному из них, у которого собралась небольшая кучка пестрого офицерства, Никитенко лихо спрыгнул с лошади, пока музыкант с кряхтением сползал на землю. Каурый коник пекаря фыркнул и, повернув голову, закосил на него темным глазом. Отставной флейтист грустно вздохнул. ревизируя отбитые рысью внутренности, а потом потрепал того по холке.

«А ведь скотинка безвинная», - подумал он, - «И тоже жить хочет.