Скучный декабрь

Я за соль воюю, чтобы по полтине была. За справедливость, стало быть.

- Буде вам, - прервал перебранку кашевар, - котелки давайте,  поспело уже. Заладили свое: соль, евреи, кто виноватый. По горлу уже разговоры эти, чтоб мне сдохнуть. Сами-то не разобрались.

Все зашевелились, звякая посудой, а бородач сунул пану Штычке крышку от котелка. Ложка у того была собственная, заткнутая по фронтовой привычке за обмотку ботинка. Парящее варево было снято с огня и разделено между солдатами. Солнце уже почти село и единственным неверным источником света оставался дымящий костерок.

- Картоху вынимайте, братцы, погорит же, - озаботился хлебающий болтушку тощий пехотинец, - с краюшку вона. Поспела вже.

- А вот не знаю, на вечер может, что выдают тут? Водки может? – поинтересовался Леонард, отставив обжигающую ладони посудину в сторону. – Или самим что сообразить?

- Да сообразишь тут, - посетовал тощий, - третий день в полях плутаем. В деревнях то красные, то Петлюра, синежупанники эти.

В ответ на это, пан Штычка извлек пляшку пани Яничековой, здраво рассудив, что судьба его повернула в новом направлении и должность гитариста Рейхсвера с этого мгновения вакантна. Злые красные перчики доброй бабушки оживили общество. У костерка тут же возникла суета. Вихрастый извлек из сена грязный стакашек, и обстоятельно подул в него, совершив таким образом дезинфекцию. А кухарь, приняв у музыканта пляшку, аккуратно выдоил остатки. Получилось чуть больше половины.

- Леньке два, - перекрестив пана Штычку по-своему, поделил долю оберфельдфебеля Креймера лысый пехотинец.

Поглощавшие горячую картошку с болтушкой солдаты не возражали. Да и как возразить? Сидя на мерзлой земле в овражке, где-то в центре земли, возражать, было нечего. Черт с ним с этим вторым глотком, когда делишь последнее с товарищем в таком же рванье. У него такие же стертые от переходов ноги и безумные тоскующие глаза, в которых тает надежда. Надежда на то, что когда-нибудь все это закончится, сгинет в свой ад, а ты вернешься, усталый, но радостный от осознания того, что все. Все! Нет больше ветра, обжигающего кожу, бросающего в глаза снег и пыль, нет солнца, нет мутных фигур встающих в прицеле. Ничего этого нет! И страха тоже нет, закончился он, весь вышел и остался там, в снегах и сухом бурьяне, над которым нежно поют пули с осколками.

Отставному флейтисту, как владельцу водки, досталось два глотка, а не один, как всем.