Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Это Аксютке еще бабка говорила, а она почитай сто лет на свете прожила. Но и отказывать было боязно. Не пешком военный пришел, прикатил на чертовом дрючке о двух паучьих колесах. Вроде палка-палка-загогулька, а посередке мотор, и все в господский цвет какой-то покрашено, бурый не бурый, искрасна. 

 Аксютка как раз ворочалась с колодца, несла ведра на коромысле и свежие новости. У вдовы дьякона волки овцу задрали. Прямо в клеть, бирюки проклятые, прорылись ночью, и айда – только капли крови оставили.

Дьячиху за вздорность недолюбливали, но тут уже все сочувствовали – как дьяк помер, совсем она обнищала.

 Девушка уже к калитке подходила, когда от края деревни донеслось тарахтенье.

 Сначала Аксюта услышала треск и вроде пальбу, только не из ружей, ружейной пальбы она наслушалась, когда красные белых били. Потом в закатном золотом свете появилось это диво, а на нем – военный. В полной форме и при фуражке, на боку пистоля в деревянной домовинке. Подъехал, подпрыгивая на седле, стал, заглушил стрекот, откинул сапогом что-то вроде подставки под заднее колесо и попросил попить.

 

 Грех отказать. А напившись, злодей сразу повернул на то, чтоб переночевать – хоть в подпечье, сказал, а то мочи нет, как устал. Аксютка поежилась,  но железный засов калитки открыла – кто его знает, военный, да еще начальство... ох, до греха доведет. Мать тоже не перечила, побоялась, только платок надвинуть пониже дочери шепнула.

 

 Аксюта была справная, румяная да чернобровая, волосы как куделя. Ну, пусть не красивее Варварушки с выселок, и стать не та. Зато пастух Акимка к ней под окна ходит, не к Варваре. И обнимает сладко, когда в ночь выбегает она простоволосая. А и пусть мать ворчит, отца-покойника да вожжи поминая. Сама молода  будто не была. 

 Военный, хоть и напугал сперва самобежкой и пистолью, оказался не охальным. Машину свою прислонил снаружи к стене. Лег в сараюшке, даже не раздеваясь, на старой соломе, только ремни снял и сапоги стянул.

Аксюта не утерпела, в щелочку глянула. Человек как человек, без бороды, с одними усами только. Разве вот на защитной фуражке, бережно повешенной на гвоздик в стене,  стекла на ремешке странные, вроде стаканных донышек, от солнца, верно. Устал очень, и сапоги все в пыли. Издаля, верно. И как только, бедный, на этой дрыкалке усиживается? Зад ведь отобьешь в камень.