Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Там лежал белый, обкатанный дождями и снегом человеческий череп в обгорелой железнодорожной фуражке.

Наум поднял горячий головной убор,  на его пальцах осталась жирная свежая сажа и темные пятна едва-едва запекшейся крови.

                                                       Февраль 2013.

  

  

Рыжая шельма

Рыжая шельма

К концу августа и в этих довольно южных местах  похолодало.

Дожди шли все чаще, все противнее. 

И Наум Заревой, трясясь на вишневом мотоциклете,  старался не ночевать под открытым небом. Раны побаливали, хромота стала явственнее. Уходили его революция и две войны, умаяли. Вот и теперь под треск английского мотора он приближался к одинокому хуторку, желтые окошки издалека обещали теплую печь, нехитрый ужин и жесткие, но сухие и ровные полати.

Нежирно жили на хуторке.

Крыльцо покосилось, тес на крыше кое-где провалился и стал совсем темным. Труба, правда, дымила понемногу – хорошая, беленая труба. Хоть что-то сделать с избушкой стараются. В тыне половина кольев повыпала, сиротливо стоит пустая будка, и брошенная  цепь тускло блестит сквозь застарелую ржавчину. 

Конечно, хозяева слышали. И перепугались, небось. Мотор в такое время – ничего хорошего не сулит. 

Наум поднялся по скрипящим ступеньками и забарабанил в некрашеную дверь.

– Вечер добрый хозяевам, открывайте! 

Там вроде бы зашуршали, засов стукнул, дверь приотворилась.

Наум даже отступил на шаг. Такой красоты лицо ему явилось. Девушка лет двадцати, с огненно-рыжими, роскошными, заплетенными в тугую косу до колен, волосами – коса спадала по высокой груди. Одежда бедненькая, выцветшая серая юбка да бурая кофточка прабабкиного вида, маленькие ступни босы – все Наум отметил, пока готовился снова поднять глаза. Зато лицо…

Кожа белая, с легким румянцем, еле заметные веснушки у крыльев тонкого носа с легкой горбинкой, темные брови, и глаза – большие, чуть раскосые, светло-зеленые, с длиннейшими золотистыми ресницами.

Высокие скулы, маленький рот, детские пухлые губы. Ох и хороша…

Наум рефлекторно отряхнул запыленную гимнастерку на груди, сказал:

– Не боись, красавица, не обижу. Но переночевать именем советской власти приказываю пустить. Поесть в доме найдется? Заплачу, не журись.