Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

– Найдется, только щи да каша, разносолов не держу – без приветствия и вроде без удивления сказала красавица голосом  тихим и мелодичным. – Заходите. Разуваться не надо.

Наум шагнул в сени, снимая фуражку. Пожалуй, мужской руки не видно. 

В маленькой кухоньке у русской печи девушка не спеша выставила глиняную миску, деревянной ложкой стукнула о выскобленный добела стол, положила краюшку черного самопеченого хлеба на дощечке. 

Наум  огляделся, повесил фуражку с очками на спинку своего  венского, но очень облезлого стула.

Кухонька как кухонька, чистая, с ситцевыми занавесками в горошек, с жестяным умывальником над шайкой у двери. На бревенчатой стене картинки-литографии: мыши кота хоронят, Баба-яга с коркодилом дерется, Иван-царевич на сером волке скачет, все в таком духе. Небось развешала хозяйка-то. А больше никого в доме нет. Уехали? И не боится одна жить, такая-то? Что-то тут… тревожный звоночек словно тренькнул в голове Заревого. Он отодвинул тарелку со щами. Позвал:

– Эй, красавица, меня Наум кличут, а как звать-то тебя?

Она вошла, такая же тихая, очи к полу:

– Алена.

 

– Неужто одна живешь?

Она вскинула глаза, но, похоже, вид Наума ее не больно напугал. 

– Родные в город поехали. Вернутся скоро. Что не ешь? Не по вкусу?

– Наелся, милая, как собака у попа на поминках! Позволь где-то притулиться в уголке. Истинный крест, не обижу. Переночевать бы только.

Она как-то слишком спокойно указала в горницу. 

Обычная комната, стол, табуретка, дешевый комодик, половики вязаные, на стене – большое фото пожилой женщины в платочке.

И еще кое-что увидел Заревой наметанным взглядом. 

И обернулся как раз, чтоб поймать руку    девушки с длинной штопальной иглой. Сдавил хрупкую кисть, протянул руку и отдернул ветхий ворот кофты. Девушка дернулась, но рука, схваченная стальными Наумовыми пальцами, не давала отодвинуться. Он проговорил:

– А что ж не Олеся? Совсем бы линтературно, едрить. И где  иконы в углу? 

Креста на красавице не  было, а у начала правой груди чернело большое, с алтын, родимое пятно.

 

Наум медленно  вывернул девушке кисть и сапогом отшвырнул упавшую иглу.

– Та-ак… чем потчевать решила? Курва, чего молчишь-то? Душегубица…

Вместо злобы или страха лицо Алены выразило ненаигранное горе, слезы хлынули из прекрасных глаз, всю ее затрясло.

– Не душегубица я… мне другого хода нету… некуда мне деваться. Погибшая я. Хочешь, убей.