Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Только и я не по своей воле, мне тебя указали. 

Заревой даже выпустил руку девушки, но тут же перехватил аккуратнее и повел к лавке, будто кавалер на танцах

– Ладно, колись до пятки, терять тебе нечего, все рассказывай.

И она рассказала, даже не пытаясь унять льющиеся слезы.

Наум дожевал посоленную горбушку, сказал:

– Бабушка удружила, ага. Побаловала внученьку перед смертью. Жениха-то нет?

– Какие женихи… как тато с мамкой померли, никто и к дому не подходит… прошлый год в засуху хотели с избой жечь, так дождь полил.

– С перепугу постаралась? 

– Веришь ведьме, или нет – душой загубленной клянусь, неповинна.

– Какая у тебя душа загубленная? Дура ты и есть малохольная. В церкву не ходила?

– Лучше б не ходила. Чуть не убили потом… сначала деревенские, потом, ночью… он.

Наум прищурил глаза, тиснул пальцами кобуру маузера. Сказал врастяжку:

– Теперь я за него возьмусь. Хватит тебе уж тут живьем гнить. Зови нынче к полуночи хозяина твоего.

Не бойся, не дамся. 

– Ты… правда, сможешь?

– А то. А сейчас дай рушник да щелоку, помыться-постираться. Живой ногой, девка, рысью.

Как и зарубил в памяти Заревой, он проснулся за два часа до полуночи. Спустил босые ноги с лавки, ступни приятно утонули не в жесткой степной траве, а в домашнем коврике. В горнице горели свечи и звучал шепот. Заревой выглянул: Алена отложила зеркало и погасила три из шести белых свечей на столе, накрытом темной материей. С распущенной рыжей косой и в одной белой рубашке до пят, словно  привидение погубленной панночки.

Оглянулась – глаза блеснули кошачьим огнем. Поднялась и подошла, встала перед ним:  почти одного роста.

– Обещался прийти после полуночи. 

– Разберемся. Тебя ему не отдам, уяснила?

– Угу… – и она подалась навстречу, полная грудь натянула тонкую ткань рубашки. Если уж простенькие миловидные лица в таком свете кажутся красивыми, то ее было прекрасным, словно из мрамора изваянным.

Наум скрипнул зубами и обхватил ее  гибкую сильную талию, нашел губами губы. Она не противилась.

После Алена задремала в его объятиях, под лоскутным одеялом. Наум взглянул ей в спокойное лицо, отвел заскорузлой ладонью темно-рыжую в убогом свете волну с высокого чистого лба. Осторожно продел  пальцы под тяжелые волосы, чуть сдавил ее затылок в нужных местах. Сонное дыхание ее немного изменилось, тело обмякло. До утра не проснется.