Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

По пути преследователь прихватил что-то из своей рваной сумы, потом подошел к лежащему на брюхе старому верблюду медника,  из навьюченного хирджуна достал круглое медное блюдо с гладким отполированным дном и чеканкой по краю, локтя в полтора диаметром. На что оно далось?

Тем временем пара скрылась в тени остатка стены, похожего на кость бычьей лопатки. Бродяга заторопился, подбежал следом… а, вот и арка… что за дворец в руинах, о чем она говорила?

Нищий шагнул в стрельчатый вход и на миг покачнулся. Волшебство белое или темное, но вместо занесенных песком развалин он ступил на мраморный мозаичный пол, в ушах зазвучала струнная музыка, мелодии сладкой и незнакомой.

Пахло тонко и пряно, словно в зачарованном саду. Целехонькие белые стены в золотистых и голубых узорах,  сводчатый потолок, расписанный листьями и огненно-алыми цветами, горящие благовонные   жаровни в углах, на кованых треножниках,  меж ними узорчатые ложа у стен… прозрачная розовая занавесь у арки противоположной стены еще колыхалась, туда и вошла пара. На полу, нарушая благолепие, валялась благословленная шапочка юноши, зачем-то сброшенная.

Дервиш покрутил нечесаной головой, взъерошил грязные длинные патлы. Зажмурился,  открыл глаза – все та же роскошь и благозвучие.

Достал из-под руки блюдо, потер его, и без того начищенное на продажу, грязноватым рукавом, повернул, взглянул на отражение комнаты… отшатнулся и кощунственно плюнул на мрамор пола. Вперед, скорее!

За занавесью открылась уже скорее зала в том же незнакомом стиле, только на потолке теперь сплетались виноградные гроздья и еще какие-то  стебли и листья.

Но не на потолок смотрел бродяга. 

Посередине занавеси розового прозрачного шелка с вышитыми  серебряными птичками не скрывали почти ничего. На роскошном ложе, алом с золотом, распростертый на спине, лежал сын купца, судя по блаженному лицу и закатившимся глазам,  не в здравом уме, а над ним склонилась красавица, сбросившая плащ. Обнимая его, блуждала белыми руками с острыми розовыми ноготками в вырезе тельпека, целовала запрокинутое смуглое лицо, щеки, еще не знающие бритвы, шею, опускаясь все ниже и не обращая внимания на подошедшего  бродягу с блюдом.

Грязной грубой рукой этот осквернитель отдернул занавесь,  хрипло сказал:

-- Взгляни на себя,  краса неземная! 

И подставил ей блюдо, отразившее совсем не то, что видели глаза.

Чудная музыка оборвалась хриплым кошачьим воплем.