Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Огни в жаровнях погасли, зато сквозь дыру в крыше картину залил мертвенный лунный свет. Мрамор пола исчез под тысячелетним песком. Вместо шелковых занавесок повисли громадные клоки пыльной  паутины, вышитые птички… нет, мумифицированные высосанные трупики летучих мышей. Повсюду разбросаны человеческие кости с остатками мяса и клочьями одежд. Запах сладких цветов сменился острой звериной вонью и духом давнего тления.

Сама же нежная дева… 

Черные локоны побелели, выпадая целыми прядями, лицо ссохлось, из кривой щели рта высунулись острые белые клыки, глаза под желтым морщинистым лбом загорелись алым огнем…

Дервиш взмахнул рукой и швырнул что-то ейв морду.

С неожиданной силой бродяга выдернул с ложа, покрытого бурой кожей мертвецов, сына купца, вскинул на плечи и бросился прочь. Споткнулся о чей-то череп, отшвырнул ногой и на волю, в пустыню, чувствуя, как за спиной рушатся остатки стен и нечто не совсем живое, но и не мертвоепроваливается в неземную, горячую глубину.

-- Пришел в себя, слава Аллаху, милостивому и милосердному! – купец заплакал от радости, когда его сын сел на одеяле с разумным уже, хоть и страдающим лицом.

Рядом сидели медник и бродяга, оба перевели дух. Солнце поднималось все выше, уверенно выжигая  ночную мерзость. От развалин поодаль остались занесенные песком бугры.

Касим глубоко вздохнул, одной рукой сжал руку отца, другую протянул к нищему дервишу:

-- Он меня спас.

Толстый купец повернулся к бродяге и упал ниц:

--  Один, единственный сын, только скажи, отдам все, что у меня есть, поселю у себя, чтоб ты ел и пил на золоте до конца жизни! Мой дом твой дом!

-- Отец, отец, -- прервал его дервиш, -- я отрекся от богатства и сытости ради небес, зачем мне твое золото? Я ведь не за награду старался… Касим жив, и скоро выздоровеет, вот и ладно, вот и доброе дело на моей душе. Ты только меднику за блюдо заплати.

Звякнув уздой, к нему подошел развьюченный ослик, тот самый, что разбудил ночью. Дервиш глянул на его умильную мордочку, улыбнулся, показав белые молодые зубы.

Сын купца провел ладонью по лицу, словно стирая что-то липкое, тоже выдавил улыбку, показал на стертые чувяки бродяги, сидящего с поджатыми ногами, и сказал:

-- Отец, он не возьмет денег и каменьев. Добрый человек, ради моей матушки, ради милосердия Божьего, возьми хотя бы этого осла.