Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

И конечности теплые… 

Положил ему руку на лоб (прохладная) и сказал, строго глянув водянистыми голубыми глазами:

–Помирать отставить, молодой человек. Теперь жить будете лет до ста! Со вторым рождением, дорогой.

Это много или мало, до ста? 

4

Солнце отбрасывало золотистые прямоугольники – на белой стене и на сером больничном одеяле. В кровати, головой у решетчатой никелированной спинки, полусидел страшно худой человек со светлыми, коротко остриженными волосами. Глаза голубые, лицо с тонким горбатым носом, нестарое, но не слишком приятное, с узкими губами и впалыми щеками в светлой щетине.

Ему уже подносили зеркало, он знал, как выглядит. 

Он не знал, кто он или что он.

То ли из пропитанного тонким карболочным запахом воздуха, то ли из солнечных лучей, в палате появилась маленькая фигура в чем-то вроде ночной рубашки. Худенькая девочка лет десяти, русая, с испуганными голубыми глазами. Личико бледное, с острым носом и лиловыми тенями на веках. Она переступила босыми ногами, вытянула руку и сказала почти шепотом:

–Дяденька, ты меня видишь? Видишь, да?

Он еще не сумел бы заговорить, но немного наклонил голову: затылок ответил ветвистой огненной болью.

 

–Дяденька, почему меня никто не видит? И не слушают? Я говорю, говорю… меня Фрося зовут, Фрося Ныркова! Позовите мою маму, пожалуйста! Тут я никому не нужна, будто меня нету!

Он разлепил губы и сумел произнести: 

– Я скажу.

Девочка заплакала, шагнула ближе, и тут скрипнула дверь,  добрая сиделка закрыла собой девочку, будто пустое место, заворковала, называя его «миленький».

Проверила  пульс и по-матерински пощупала ему прохладный влажный лоб мягкой теплой рукой. Он с трудом, одолевая скованность, разжал челюсти и смог сказать:

– Я уже… 

– Ну, слава Богу, говорит! Я уж боялась, немой останешься… а ты…

–О-то-двин-тес!

Он поняла и отступила. Никого в палате. 

–Фро-ся…Ныр-к-ва! Ныр-ко-ва! – стало получаться лучше. Он может сказать! 

–Какая такая Фрося? 

– Я нор… норма-лен.

При…хдила , – звуки склеивались во рту, он попросил: – пить!

Сиделка напоила его из чего-то вроде белой фарфоровой кружки с носиком. Кисловато, вроде ягод. Ягода – это вкусно? 

Да, так лучше.

–При-хо-дила Фро…ся. Пр…сила. Просила поз-звать ма-му. 

Лицо у сиделки жалобно дрогнуло, она вышла, прошумела по коридору и сказала кому-то  – слух у него утоньшился просто до чрезвычайности:

–Абрам Францевич, простите… тут наш-то… заговорил.