Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Если бы он сказал размер трещины ­  по своим прикидкам – с верхний сустав большого пальца,  Клаша, верно, приняла бы это за бред.

Из внешней темноты в стекло билась мохнатая бабочка, летела на синий ночничок над белой дверью палаты. Он слышал шорох ее бурых пушистых крылышек по стеклу. Вилен лежал и чувствовал, как медленно разворачивается кровать – ложное, подсказанное вестибуларными нарушениями, представление. Что-то всплывало из-за той серой стены.

Он сделал несколько движений – руки слушались все лучше.

Бездумно вскинул худую кисть, как будто целясь из револьвера, указательный палец дернулся семь раз. В тот момент глаза Вилена видели совсем не синюю лампочку.

Холод, темнота, железнодорожный лязг. С черного неба капает. Где-то звон молотка по рельсу. Далекий прожектор обрисовывает на миг напряженные лица, кепки, подбитые ватой черные плечи клифтов. Хряск фомки, с рокотом откатывается дверь грузового вагона. Меловые пометки на крашеных бурых вагонных досках  не разобрать. Пахнет мокрым железом и едким паровозным дымом, в горле першит.

Кто-то молодой сплевывает рядом и говорит:

–Мануфактурка хороша. Ржавый уже дрожки подогнал, ждет у стрелки. Извозчика пришлось того… в распыл, фраерок чуть кипишь не поднял. Давай, духарики, навались! Понесли, понесли, залетные!

Тени подхватывают длинные тюки, вскидывают на спины, пропадают, возвращаются. Он – из видения – достает из кармана папиросную коробку «Герцеговины флор», прячет обратно, огонек тут ни к чему, виден за перегон.

 

Фигуры выносят последние отобранные тюки. Он прыгает в вагон, подхватывает пару таких под мышки, соскакивает. Следом бежит груженый молодой, в серой кепке-восьмиклинке, с усиками. Скрежещет мокрый гравий под его американскими тупоносыми сапогами.

Лай собаки. Свет – чертов свет! Крик издали «Стой, стой, падла! Стой, пальну!» 

Тот, с усиками, бросает добычу, рвет из-за пазухи шикарного коричневого пиджака черный браунинг, вскидывает, стреляет в свет: ах, ах, отдается меж путями.

И тут же ответный звонкий винтовочный, усатый подламывается в коленях и падает.

Тот, который уже или еще не Вилен, тоже бросает тюки. Сворачивает за темный ряд вагонов, кажется, оторвался. Ржавый и кодла уже сбрызнули, выстрелы глухой услышит. Надо рубить хвост и идти на Манькину малину.

Из-за крайней теплушки выпрыгивает мешковатый человек в фуражке,  винтовка со штыком наперевес. Не-Вилен видит, как на бледном пятне его лица открывается черный рот.