Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Не-Вилен плавным, змеиным движением выхватывает наган и стреляет, стреляет в серую шинель, метров с двух. Человек роняет винтовку и оседает. 

Не-Вилен оглядывается, потом парой прыжков пересекает последний путь и пропадает в темноте. Хруст балластного гравия стих. А он бежит, бежит, с радостью свободы чувствуя  под каучуковыми подошвами траву, ловит ртом мелкие капли. Полоса отчуждения позади, впереди огоньки пригородных домишек. 

Ушел. И хабар взяли, хоть и не чисто. Зато не придется делиться с Граней.

Граню жаль, словил маслину, но без него будет даже проще. 

Вилен замигал и прижал ко лбу левую ладонь. Правая все еще поглаживала рукоятку несуществующего оружия.

Стукнула дверь и вошла Клаша. Наклонилась, держа в руке жестяную утку, над постелью. Вилен спросил, не глядя на нее:

– Вы ведь письма ждете?

– Да… сына, – она шире раскрыла добрые карие глаза, – только что-то…

– Сын здоров, – успокоил Вилен, думая о другом, – просто заработался. У них там на плотине прорыв был.

Он о вас думает сейчас. А мне утку не надо, благодарствую.

И сам удивился, откуда появилась четкая картина: тугие белые струи бьют из-под камней. Сиделка ведь тоже знать не могла. Или дело в чьих-то мыслях о ней? В чьей-то любви и тревоге? 

Клаша опасливо отступила и впервые сказала на «вы»:

– Вы поспите сейчас. А за Пашу я всегда волнуюсь, мать есть мать. Тридцать лет – а мне все дите.

И вышла, оглянувшись в дверях.

6

Он, конечно, не скрылся бы. Но всегда есть какой-то камешек, который первым подастся под ногой, первым предаст.

 А потом уже осыпается надежная с виду тропа, и путник, взмахнув руками, исчезает в пропасти. Пропасть уже ждала, уже взглянула на страницы медицинских бюллетеней для посвященных, где о его случае поместили обширную, тяжеловесную статью, наполовину лживую. У пропасти были свои каналы информации, верные «источники». 

Пропасть вовсе не зла по природе. Просто – если ты упал туда, то останешься на дне навсегда. Пропасть, даже желай она того, тебя не выпустит, не выведет наверх, к солнцу.

Если ты, конечно, останешься жив после падения, изломанный и потерявший все. 

Но финальным аккордом стала муха. Обыкновенная муха. Толстая, иссиня-черная, надоедливая. Такие пролезут везде, вот и в его палате оказалась одна. Июль, и где-то за стеклами, за надоевшими белыми стенами гудела и шелестела жизнь, зеленая, голубая, черная, огненно-рыжая…

В тот день он впервые пошел без посторонней помощи.