Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Насколько шагов под взглядом сиделки Клаши. Той самой, полнолицей, с которой Вилен говорил про девочку и которая теперь ему «выкала». Вторая, низенькая, худая, кривобокая Степанида, его не любила, заходила только, чтобы спросить о необходимом. А в коридоре как-то сказала Клаше, «глаз его недобрый, нелюдской какой-то». Та промолчала.

Глаз недобрый… «поймать» этим глазом муху было гораздо проще, чем ловить взгляд профессора. Муха не сопротивлялась, похоже, ей и соображения не хватило понять, что теперь ее полет направлен извне.

Он «держал» взглядом крохотное существо. Казалось, конечно, только казалось, но слышал, как заунывно взбивают воздух целлофановые на вид крылышки,  поскрипывают  коленчатые лапки, когда трутся друг о друга в полете.

Он провел муху вокруг лепного потолочного бордюрчика, снизил, как телеуправляемый самолетик, потом обвел над своей кроватью, медленно, бережно поворачивая голову. Муха сделала несколько фигур пилотажа, мертвую петлю, штопор, восьмерку. Вилен протянул руку, и муха села ему на палец.

Нет, она ничего не поняла. Сидела и терла передние лапы друг о друга, бессмысленно глядели полушария фасеточных глаз. 

Он увлекся мухой, попытался понять, почувствовать ее. Где-то там, в ее тельце работал крохотный насос, качающий жизнь. Что, если пожелать прекратить его работу?

Вилен сосредоточился, взгляд стал острым, будто он скальпель занес над мушиными крылышками. Что внутри? Муха дернулась, завертела головой, но не улетела, только вскинулись и опали крылья.

 

И тут распахнула дверь подглядывавшая Степанида. Зрение у нее было хорошее, как ни жаль.

Муха сложила лапки и перестала жить. Свалилась с повлажневшей подушечки пальца. 

Вилен обратил взгляд на сиделку, Степанида обмерла, вытаращила мелкие серые глазки. Вот уже хуже мухи, подумал Вилен. Докука. Нет, зачем вообще живет человечество? Мухами хоть лягушки питаются. И эта… ладно, ладно, забудь, выключи память, сотри картинку. Время смоет все, а я помогу.

Степанида прижала высохшую руку к плоской груди под белым халатом, медленно приходя в себя. Приходилось сосредоточить все внимание на ней, сердце изношено, не хватил бы товарищ Кондратий…

Вилен сказал вслух, это было его второй, главной ошибкой:

–Ничего не случилось. Ничего. Ничего.  Поняла? Дура ж ты старая…

И только тогда понял, что в дверях стоит профессор:  рот приоткрыт под седой щеткой усов, льдинки очков недоуменно блестят.