Красная, как звёзды

- Здесь солнце меня найдет, - сказал Гонсалвеш, смотря сквозь дыру в крыше.

- Придется потерпеть. Я наблюдал за тенью. Она же может ходить по комнатам, просто не приближается к окнам. Солнце движется вот так, - Льоса провел рукой, показывая, где встанет и где зайдет светило. - Значит, как минимум этот и этот углы останутся без прямого освещения.

Граф поежился.

- Надеюсь, вы понимаете, что смерть твари повлечет и мою гибель.

- Догадываюсь, - сказал Льоса.

– Но выбора у нас нет, уж извините. Если последние слухи правдивы, Кастро вступит в Гавану уже завтра, и выбраться из города станет практически невозможно. Пока что он медлит, позволяя всем, кому надо, оставить Кубу.

- Я знаю, - Гонсалвеш невесело улыбнулся. – Я сам рассказал об этом Фульхенсио после того, как тварь… впитала в себя одного коммуниста.

- Что?

Гонсалвеш пододвинул ногой валявшуюся на полу высокую корзину, поставил ее вверх дном, присел и вытянул длинные ноги.

- Я помню их всех, Энрике, - произнес граф. – От алхимика, призвавшего тварь, до самого последнего из партизан, которых отправлял на съедение Фульхенсио. Неужели вы еще не поняли, для чего я был создан?

- Ваша тварь пожирает людей, передавая вам их воспоминания?

- Не только. Воспоминания, знания, чувства, интуицию. Во мне живут сотни личностей, и из каждой из них я могу вытащить все, что только захочу. Я точно знаю, сколько золота было в испанской казне в тысяча пятьсот семидесятом, умею управлять кораблями, хотя всегда смертельно боялся воды и не смог бы даже поднять парус.

Владею приемами фехтования, но ни дня не тренировался с истинным мастером. В конце концов, мне ведомы все планы коммунистов. Тварь пожрала тела всех, кто владел этими знаниями и навыками.

Граф замолчал. Пораженный Льоса инстинктивно отступил от него и скрестил руки на груди, чтобы скрыть тревогу.

- Зачем вам это?

- Не мне, - покачал головой Гонсалвеш.

– Это со мной сотворил брат.

- И вы не задумывались о…

- Я не могу убить себя, Энрике. На Страшном Суде с меня спросят за многое, но уж всяко не за худший из грехов.

- Интересная позиция, как по мне. Что вы скажете о сотнях убийств?

- Во мне теплится надежда, что мы с тварью не едины в лице Господа, а мои руки не обагрены кровью.

- Вы трус, - сказал Льоса.

- Именно, - Гонсалвеш спрятал лицо в ладонях. - Но страх божий – не грех.