Клюква

С улицы их слышно не было, но со двора пришедший за первой в году порцией отцовских подачек Павлик отчетливо различил два слова: «черти» и «помоги». Вжавшись спиной в теплые, помнящие тепло покойного лета бревна, мальчик подошел к распахнутому окну и навострил уши. Говорил дядька Арсентий.

– Нельзя девчонку им отдавать, Трофим, пойми ты!

– Не отдавай, – просипел отец. – Прячь сам, в леса беги, ан меня не впрягай помогать. Знаешь, что со мною сделают, коли прознают?

– Да кто там прознает? От тебя и дел-то требуется две бумаги.

– Черти и за меньшее шкуру спустят, – ворчливо заметил дед Серега. И он там!

– Верно.

– А мне-то что делать, Трофим? – в голосе кулака зазвенело хрупкое, готовое обрушиться водопадом давно копившихся мужицких слез отчаяние. – Сын же, кровь родная; не допущу, чтобы у жены его первенец зверем родился, мерзостью! Сжалься, помоги! Денег дам, сколько скажешь, услугу любую стребуй, только помоги.

– Трофим, – женский голос, тонкий, требовательный. Тетка Амосова.

– Ну ты-то что?

– Себя вспомни.

Как прошел через такую мерзость. Чай, вокруг полно дураков таких, что сами под черта жену подложат, лишь бы за свойского коммуниста сойти, но девку-то не губи, раз не желает она.

Отец замолчал, и некоторое время из дома слышалось одно глухое покашливание хворого деда Сереги. Наконец, собравшиеся чокнулись, выпили, а дядька Арсентий нанес предательский удар.

– Расскажи, каково это, Трофим, не таи уж, поведай, к чему сыну готовиться.

– Послушать хочешь? – отец издал короткий издевательский смешок, похожий на зов болотной птицы.

– Изволь, Сеня, изволь. Уж как я Таньку-то любил, помнишь, небось. Душа в душу жили, на Пашку нарадоваться не могли. Да нельзя у нас нынче счастливым быть. Глупый я стал, в людей поверил да в комиссаров, с которыми рука об руку стоял. Думал, должок кровушкой выплатил, большего требовать не станут. Ошибся.

Пашка вцепился в бревно и даже открыл рот, как в детстве, на колене отца качаясь и о подвигах слушая.

Им, кровопийцам, земля наша не по вкусу.

Полной грудью без боли не вздохнут, водой раны не обмоют; жжет их, гложет, мучает все, к чему прикасаются, потому и пятнают себя наколками, защищают ворожей-ремнями. Мало их пришло, еще меньше осталось, но из оставшихся каждый первый зверем лют, каждый второй и того страшней. Власть чуют, берегут, отдавать не хотят, а как не отдать, когда народу-то больше становится, а их меньше. Вот и придумали детьми заслониться, семенем своим да плотью чужой.