Железные кружева

Аннея делает каменное лицо, втянув щеки так, что скулы ее напоминают щипцы для орехов, но ее тут слишком хорошо знают и не страшатся, а младшие горничные и вовсе хихикают в рукава. Аннея помечает себе: наорать. Ну или еще что-нибудь придумать, чтобы не распускались. Однако и ненависть к себе она вызвать не желает. При жизни матери у нее не сложилось приятельство с прочей прислугой: слишком уж очевидно было, куда ее прочат.

Золотарь Матяш щелкает кнутом у черного хода:

— Карета подана! Окажите честь, княгиня! — и окутывается густым сизым дымом из раскуренной трубки.

Тульва милостиво улыбается ему и подает сундучок.

— Господь наш въехал в Иерусалим на осле, нам ли, малым, чваниться?

Почки на дворе лопаются вовсю, волосы Тульвы усеяны липкими рыжими чешуйками. Матяш пристраивает сундучок, Тульва карабкается к нему на козлы и мостится рядом, обращая вдохновенное лицо к свету. Смешки и шепотки будто даже стихают, так она очевидно счастлива, словно не к худшему меняется ее судьба, будто не старик-крестьянин везет ее в деревню на поганой бочке, а знатный барин приехал за нею в коляске четвериком.

Ветер румянит ее, солнце накрывает ее золотым плащом, точно королеву земли. Так и уезжает со двора, где правила несколько лет, и не оглядывается.

Легкий озноб пробирает Аннею: точно тень наползла на ясный день. Марту верить нельзя, слишком уж этот молодец из молодых, да ранний.

Уж не сошла ли Тульва Отта с ума? Или у нее есть причины?

4.

Уже когда пала густая вечерняя тень, Аннея входит в спальню к домне, чтобы по старой привычке убрать ее волосы на ночь и переодеть ко сну.

Из деревни выписали младшую золтанову племянницу на бывшее аннеино место, но когда ей можно будет доверить волосы госпожи? Учить да учить еще, причем самой Аннее и учить, больше некому. Да и разговор у них намечается вечерний — тоже по давней привычке.

Аннея распускает шнуры на домнином корсете, и та садится к туалетному столику; глядится в круглое зеркало в резной раме, как в собственный портрет в шейном медальоне, но будто себя и не видит.

Бывшая горничная, а ныне управительница всего, вынимает шпильки из ее белокурых волос и берется за гребень и щетку. Две свечи по бокам зеркала зажжены, словно женщины гадают. Ниника подпирает рукой нежную щеку — херувим и только.

— Мы ее на поганой телеге прокатили, — говорит домна, — а она будто посмеялась над нами. Я не могу не думать об этом, Аннея. Что на кухне говорят?

— Болтают разное, — ответила Аннея, орудуя щеткой.